— Гибель — очень сильный пес, — сказал нам док Лизандер, — и сумел вынести то, что давно бы убило большинство собак его лет и размеров.
Взяв со своего стола папку, он достал оттуда листок бумаги. Это был незаполненный бланк, поверх которого значилось «Дело № 3432».
— Я не знаю, сколько еще проживет Рибель, но уже сейчас, мне кажется, ответ на вопрос очевиден.
— То есть надежды нет? — переспросил отец.
— Надежды нет, — однозначно ответил док Лизандер. И быстро взглянул на меня:
— Мне очень жаль, Кори.
— Рибель — моя собака, — сказал я им, и новые слезы заструились по моим щекам. Мой нос заложило, и я не мог продохнуть, ноздри словно забило бетоном. — Он поправится.
Еще не договорив, я знал, что никакое воображение в мире не сможет претворить мое желание в жизнь.
— Том, если вы сейчас подпишете эту форму, этого будет достаточно, чтобы я сделал собаке укол, после которого она… хм…
Док Лизандер снова взглянул на меня.
— Она уснет, — закончил за него отец.
— Совершенно верно. Лучше не скажешь. Вам нужно вот тут подписать, и все. Ах да, конечно, вам еще нужна ручка.
Док Лизандер выдвинул ящик письменного стола, нашарил в нем ручку и протянул нам.
Отец взял ручку. Я понимал, о чем идет речь, мне было не шесть лет, и меня не нужно было утешать и обманывать, потому что я только что все видел своими глазами. Я отлично понимал, что разговор идет о том, чтобы помочь Рибелю умереть. Для этого требовался всего один укол. Уж не знаю чего. Возможно, в данной ситуации это было самое правильное и гуманное. Но Рибель был моей собакой, я сам кормил его, когда он был голоден, и мыл его, когда он прибегал с улицы весь в грязи, и я отлично знал его запах и помнил его язык на своем лице. Я знал его так хорошо, как никто другой. Такого пса, как Рибель, у меня больше не будет никогда. Колючий комок поднялся у меня в горле и закрыл выход словам. Положив бланк на стол, отец наклонился над ним, уже почти прикоснувшись ручкой. Я не знал, куда мне девать глаза, на что смотреть, и наконец отыскал для этой цели черно-белый снимок в серебряной рамке, висящий прямо над столом ветеринара. Молодая белокурая женщина на фотографии махала кому-то рукой, фоном для нее служила ветряная мельница. У меня ушло несколько секунд на то, чтобы разобрать, что эта молоденькая девушка с наливными щеками-яблоками на снимке — не кто иная, как теперешняя Вероника Лизандер.
— Эй, Кори, — вдруг позвал отец. — Давай-ка ты. Он протягивал мне ручку.
— Ведь, в конце концов, Рибель — твой пес. Тебе и решать. Что скажешь?
Я онемел. Мне никогда в голову не приходило, что когда-нибудь мне придется принимать такое решение. Как тут сделать правильный выбор?
— Знаете что, — сказал нам доктор Лизандер. — Скажу вам честно — я очень люблю животных. Иначе бы я не выбрал такую профессию. Я отлично знаю, что такое для мальчика его собака. Но, Кори, тебе нужно понять, что в том, что я тебе предлагаю, нет ничего плохого. Это обычное дело. Рибель очень страдает, та боль, которую он испытывает, не поддается описанию, он больше не поправится, никогда. Всему, что родилось на свет, когда-то суждено уйти, умереть. Такова жизнь. Ты понимаешь меня?
— Он не умрет, — пробормотал я. — Ведь он еще жив, верно? Вдруг он еще поправится? Откуда я знаю?
— Наверняка можно сказать, что он умрет в течение следующего часа. Или двух, или трех. Может быть, он протянет еще одну ночь. Я готов допустить, что Рибель чудом сумеет продержаться еще сутки, двадцать четыре часа. Ему это будет тяжело. Очень тяжело. Он не может ходить.
Он едва дышит. Его сердце с трудом бьется, он в глубоком шоке.
Доктор Лизандер нахмурился, не замечая ничего определенного в моем лице.
— Если ты любишь Рибеля, Кори, если тебе хоть чуточку его жалко, ты должен помочь ему уйти. Он не должен понапрасну страдать.
— Давай-ка лучше я подпишу, Кори, — проговорил рядом со мной отец. — Такое решение непросто принять, я понимаю.
— Я могу… взглянуть на него еще раз? Но только один, я быстро, всего на минутку.
— Конечно. Только не трогай его, хорошо? От боли он может укусить тебя, так что будь осторожен, договорились?
— Да, сэр.
Словно снова погрузившись в сон, я вернулся к созерцанию своих кошмаров. Рибель по-прежнему лежал на столе из нержавеющей стали и все так же дрожал. Он скулил и плакал, я был нужен ему, и его единственный глаз искал меня, хозяина, который один способен был избавить его от боли.
Я заплакал. На этот раз слезы невозможно было удержать в груди: рыдания вырвались наружу во всю силу. Я упал на колени прямо на жесткий холодный кафельный пол, уронил к коленям голову и сложил руки.
