Сложив руки на груди, он подставил лицо последним лучам заходящего солнца.
— Рибель умер, Кори. Это медицинский факт. Я молча сидел и смотрел на дока Лизандера, медленно слизывая сладкий сироп с верхней губы.
— Рибель умер, — повторил доктор. — Наверное, тебе это непонятно, потому что это еще более непонятно мне самому. Рибель ничего не ест. И совсем не пьет воды. Его тело настолько охладилось, что в таких условиях все внутренние органы давно должны были отмереть. То, что у него бьется сердце… это можно сравнить с магнитофонной пленкой, склеенной в кольцо и проигрывающей один и тот же фрагмент с одинаковым ударом сердца, не медленным и не быстрым, просто постоянным и неизменным при любых обстоятельствах. Неживым. Его кровь, а точнее сказать, то, что мне удалось выжать из его вен, — это сплошной яд, отрава. Он тощает день ото дня, разлагается, но при этом продолжает жить. Ты можешь это объяснить, Кори?
«Да, — ответил я про себя. — В своей молитве я прогнал от него Смерть, вот в чем все дело».
Но я промолчал и не сказал ничего.
— Ну ладно. Тут какая-то тайна, не поддающаяся моему пониманию, — проговорил доктор Лизандер. — Из тьмы незнания мы вышли, во тьму незнания мы уйдем.
Последние слова, сложив руки на груди и мерно покачиваясь в кресле, он произнес, похоже, для самого себя.
— И не важно, о ком идет речь, о человеке или животном. Мне не нравился такой разговор и то, к чему клонит доктор Лизандер. Мне страшно было думать о том, что Рибелю становится все хуже и хуже, что его шерсть выпадает, что от него остаются только кожа да кости, что он ничего пьет и не ест и тем не менее — никак не умирает. Я не мог даже думать о пустом и бессмысленном звуке ударов его сердца, так напоминающем стук часов в доме, где никто не живет. Чтобы отделаться от этих мыслей, я сказал:
— Отец рассказывал мне, что вы стреляли в фашистов.
— Что? — переспросил док Лизандер, испуганно оглянувшись на меня.
— Отец сказал, что вы стреляли в фашистов и даже убили одного или двух, — повторил я. — В Голландии. Отец сказал, что вам пришлось стрелять в упор и вы видели, каким было лицо этого немца.
Док Лизандер не торопился с ответом, с минуту он помолчал. Мне стало неловко: я вспомнил, что, кроме всего прочего, отец просил никогда не расспрашивать доктора Лизандера ни о чем таком, не заводить с ним разговоры о войне и его прошлом в Европе, потому что доктор Лизандер не одобрял разговоры об убийствах. Что до меня, то все, что я знал о войне, сводилось к похождениям сержантов Рока и Сандерса, Человека-Галанта. Все мои представления о полях сражений были почерпнуты из телевизионных шоу да приправлены картинками из комиксов.
— Да, — наконец ответил доктор Лизандер, — я находился от него всего в паре шагов.
— Господи! — вздохнул я. — Вот уж, наверное, страху вы натерпелись! То есть… я хотел сказать… на вашем месте я бы наверняка испугался.
— Да, я тогда тоже испугался, очень сильно испугался. Мне было по-настоящему страшно. Этот немец ворвался ко мне в дом. У него был автомат. А у меня, чтобы защититься, был только пистолет. Немец был очень молод, юноша, почти мальчик. Ему было лет пятнадцать-шестнадцать. Такой светловолосый голубоглазый юнец из тех, что обожают парады. И я застрелил его. Он упал сразу же.
Доктор Лизандер продолжал мерно покачиваться в кресле.
— Никогда раньше я не стрелял из пистолета в живого человека. Перед дверью нашего дома на улице было много фашистов, может быть, десяток; в любой момент они могли ворваться в дом. Что еще мне оставалось делать?
— Значит, вы герой? — спросил я. Доктор Лизандер невесело улыбнулся.
— Нет, никакой я не герой. Просто я сумел выжить, вот и все.
Я смотрел на то, как его руки стискивают и отпускают ручки кресла. Его пальцы были короткими и тупыми и напоминали мощный хирургический инструмент.
— Все мы до смерти боялись фашистов, все были очень напуганы. Блицкрыг. Коричневые рубашки. Ваффен ЭсЭс-Люфтваффе — в этих словах был подлинный ужас, от этих звуков леденело сердце. Через несколько лет после войны я встретил немца. Во время войны он был нацистом, настоящим нацистом. Настоящим чудовищем.
Подняв голову к небу, доктор Лизандер посмотрел на стаю птиц, пересекавших небосвод с запада на восток.
— Я долго присматривался с нему, изучал и в конце концов понял, что это просто человек — не более того. Обычный человек. Те же самые зубы, что и у меня, от него еще пахло потом, и у него была перхоть. Никакой не супермен, обычный слабый человек. Я рассказал ему, что был в Голландии а 1940-м и видел, как немцы захватили страну. Этот бывший нацист ответил мне, что никогда не бывал в Голландии, а после он… попросил у меня прощения.
— И вы простили его?
