— Знаешь, я сидела и думала: станет ли когда-нибудь человек иным. Ведь, казалось бы, довольны всем… И действительно, Семен Иосифович заботится о каждом, чтоб и ветром холодным не прохватило.
— Да, но зато он и работу требует.
— А ты как бы хотела?
— Кажется, наш Волох вполне прав.
— В чем?
— Людям не свойственно состояние покоя.
Кирилл Михайлович и Иван Иванович пошли по улице Ивана Франко, они жили в многоквартирном доме возле мясокомбината, в районе, который в обиходе называли цыганским.
— Врачу, вероятно, тоже не очень нравится лезть со скальпелем в чужое тело, в чужую жизнь… — не очень уверенно сказал Иван Иванович.
— Бросьте, Иван Иванович, это не скальпель.
— Все же инструмент, хотя далеко не стерильный.
— А знаете, что я скажу: давайте не будем закрывать глаза… конечно, возможно, что это и неверно с одной стороны, но в конце концов на это тоже нельзя закрывать глаза: со времени существования мира встречаются люди, которые всегда что-то делают не так, как все. И таких много. Значит, в конструкции человека что-то не отвечает чему-то, какая-то линия проведена не туда.
В голосе Кирилла Михайловича теперь не прослушивались нотки обычной категоричности и откровенного цинизма. Он скорее сверял свою мысль, как это обычно делает товарищ перед товарищем, и Иван Иванович с обидой на себя подумал: «Дурень я».
— Получается, что надо все ломать, — улыбнулся он своему собеседнику.
— Очевидно, ломать. Но не все, разумеется.
— Горячи вы больно… Молодые мечтатели. Выходит, что и дома эти надо ломать и строить их заново, в другом стиле, с другими удобствами.
— Я не о домах говорю, Иван Иванович.
— Вас послушать, так вы говорите обо всем, Кирилл Михайлович… А жизнь, как бы вы ее ни высмеивали, имеет свои устоявшиеся, разумные законы.
— По-вашему, Иван Иванович, все построено разумно?
— Совсем нет, но я убежден, что в жизни намного больше разумного, чем вам кажется.
— Что ж, — неопределенно ответил Кирилл Михайлович, не желая отступать, но и не находя аргументов для возражения.
— Вы очень еще молоды, — сказал Иван Иванович, — и вам кажется, что жизнь состоит из воска, что ее можно лепить как вздумается, а поживете, тогда увидите, что она состоит из гранитных скал.
— В том-то и беда.
— Не понимаю вас.
— Слишком рано мы созреваем, становимся умудренными реалистами… И перестаем бороться со злом, потому что знаем, что оно неминуемо… Женимся по расчету, потому что убеждены в быстротечности любви, а если кто-нибудь проявит незрелость, то вот вам и результат — строгий выговор с предупреждением: не станешь немедленно зрелым — уволим с работы.
— Гм… черт!
— Вы со мной согласны, Иван Иванович?
— Гм…
— Нет, нет, вы просто не хотите со мной спорить, потому что для вас это само собой разумеющееся… Вы стали равнодушным человеком.
— Вот донимает, чертяка! Ты смотри — атакует и на лысину не обращает внимания… А старость, молодой человек, она даст себя знать.
— Равнодушие!
— Мое поколение прошло через сложные и нелегкие испытания.
— Ой, дайте ведерко…
— Вы не смейтесь! Я вам говорю: вы не смейтесь. Это, если вы поглубже вдумаетесь, совсем не смешно.
А у женщин шел свой разговор:
— Думаешь, это было очень умно со стороны коллектива?
— Семен Иосифович знает, что делает.
— А она очень хороша.
— Калинка?.. Она красавица.
— А он — жираф.
— Вот это-то и странно. Ну, теперь, видно, и близко не подойдет.
— Пусть у нее хоть золотая корона на голове, но ведь честь, честь своя превыше всего.
— А я, например, его не терплю.
— Если бы не пререкался с Семеном Иосифовичем, все бы и обошлось.
— На собрании я тебе хотела что-то сказать, что-то очень интересное… И вот — забыла…
Неизвестно откуда взявшаяся черная кошка перепрыгнула через забор и стремительно перебежала на другую сторону улицы.
— Тьфу на тебя!
— Подожди, что же я хотела?.. Ты что?
— Шнурок развязался. Иди, я тебя догоню.
Кошка сидела на той стороне улицы и с невинным видом смотрела на окружающий ее мир. Черная, лоснящаяся.
— Ну ладно, а скажи, пожалуйста, какую социальную основу подведешь под этот факт? Ну, полюбили, так что из этого следует?..
— Не понимаю, разве это пережиток?..
вошел к себе в кабинет, сел за стол. Цецилия Федоровна вошла вслед за ним. Тихо спросила:
— Что с вами, Семен Иосифович?
Он долго молчал, потом посмотрел на нее и мягко попросил:
— Извините, Цецилия Федоровна, оставьте меня одного.
Прошли добрые полчаса без единой мысли, было острое ощущение неудовлетворенности. Общее недовольство всем! Одолевало чувство полной растерянности и обиды. Посидел, собираясь с мыслями, встал, смял листок бумаги, бросил в мусорную корзинку, постучал пальцами по столу и вышел, не закрыв кабинета. Направился через двор в сад.
