Гавриил Данилович говорил артистично, и в ночной тишине это звучало трогательно. Шестич не вникал в смысл его слов, он лишь поддался внешней патетике, но на глазах выступили слезы, а сознание того, что он начинает плакать, будоражило его захмелевшую голову, захотелось выкинуть что-то озорно-трогательное. Обеими руками он сгреб Титинца, притянул к себе и поцеловал в губы, а потом резко оттолкнул и крикнул:
— Гадюка ты! Ну, черт с рогами.
— Красивой любовью можно восхищаться, как произведением искусства. Это самое лучшее искусство… Скажи, ты мог бы убить из ревности?
— Запросто! — ответил Шестич.
— Вот видишь… А сейчас хотят — по дешевке. Полная деградация отношений двух полов. В средние века рыцарь говорил: за один взгляд любимой отдаю жизнь. А сейчас пижонишко захудалый и тот нос задирает: поставишь поллитровку, тогда приду.
— А ты, Гавриил Данилович, любил когда-нибудь?
— Сумасшедше! Я был молодым, институт закончил, а ей было больше сорока… Я оказался просто-напросто слепцом.
— В таких случаях, вероятно, каждый слепец.
— Кое-кто слепнет после того, как встретил, кое-кто слепым встречает, а это — разница. Я лишь со временем понял, что моей Галины Анисимовны в действительности не было. Я ее сам создал, из простой обычной женщины. Я сотворил для себя чудо и становился перед ним на колени. Ну, после этого, Василий Петрович, скажи, что мы не боги! Такое можем создать, что сами перед своим творением становимся на колени. Я так размышляю, что задолго до того, как всевышний смастерил нас с тобой, у него уже давным-давно на коленях были мозоли, — закончил Титинец и громко рассмеялся.
Однако Василий Петрович никак не реагировал на его смех. Титинец вздохнул и добавил с грустью:
— Любовь делает чудеса.
А высоко в небе летели на юг дикие утки, тихо курлыкали. Гавриил Данилович пошел в буфет за новой бутылкой вина и застрял у стойки. Ему было неловко за свою мальчишескую выходку, за хвастовство, в котором, кроме пустой, глупой выдумки, ничего не было. «Я вам так и скажу: теплая и сытая зимовка». Домой идти он не решался, зная, что не сможет заснуть, а возвращаться к Василию Петровичу ему уже было неинтересно. Он сказал, обращаясь к самому себе: «Дур-рак ты, Гавриил, да и никто не научит тебя уму-разуму, уж если родители недодали, то у чужих не разживешься».
Снова к Василию Петровичу, как всегда неслышно, подошел официант и спросил:
— Будете еще заказывать? Мы скоро закрываем.
— Позвоните ей, пожалуйста.
— С удовольствием. Что сказать?
— Что хотите… Скажите, что я пьян.
— Да что вы, не надо.
— Скажите, что мы будем здесь не одни, что здесь все юродивые… Что здесь прекрасное место, никто не раздражает, не осуждает…
— У вас сегодня хорошее настроение.
— Меня премировали за отличную работу.
Он обхватил голову руками, прикрыл глаза и снова увидел ее.
Лоб покрыт был испариной, зацелованные губы пестрели остатками губной помады и были очень бледны. Все так же забавно торчала пуговка носа. Он обратил внимание на то, что вся она была какая-то другая, обновленная. Сегодняшняя. Тонкая верхняя губа, крапинки веснушек на носу, ровные линии бровей… Такою он ее еще никогда не видел. Бледной, изможденно-прекрасной. Попытался представить ее той, прежней, которая еще не была Калинкой. И не мог. Всё было невыразительным, расплывчатым, ее лицо терялось среди тысячи других лиц. Обычное женское лицо, выхваченное из общей массы лиц, чтобы снова смешаться с ними. Сейчас он смотрел на нее и не узнавал. В каждой черточке ее милого лица была удивительно трогательная усталость брачной ночи. Не удержался и легонько поцеловал ее в губы. Она мгновенно проснулась. «Где я?» — спросила встревоженно.
Кукушкина семья в чужом гнезде.
— Позвонил. Муж дома, не может прийти.
— Так… Спасибо.
— Просила передать — завтра в десять, на старом месте.
— До завтра неимоверно далеко.
— Да что вы? Скоро уже рассветать начнет, не надо впадать в отчаяние.
— Разумеется, надо быть сильным, слабые люди умирают еще до своей физической смерти. Садитесь, мы с вами славно выпьем, это отличное красное вино.
— Я с удовольствием посидел бы с вами, но — отец… знаете, он никогда ничем не болел. Мы сейчас живем с ним вдвоем… Жизнь клюет человека, как ворона кость: по кусочку, по кусочку, а там глядишь, и ничего не останется — дочиста обклюет.
— Выпьем?
