По международным правилам, как судно, пришедшее из-за границы, здоровье экипажа которого еще не проверено медицинскими властями, мы подняли на фок-мачте желтый карантинный флаг.
С большого катера люди махали платками и шляпами. Это были репортеры аргентинских, уругвайских, парагвайских и бразильских газет.
Однако они не могли пристать к борту до тех пор, пока наше судно не осмотрено властями и не спущен зловещий желтый флаг.
Со служебного катера высадились власти во главе с супрефектом морской полиции, молодым франтоватым аргентинцем в военно-морской форме, и его адъютантом.
На этот раз осмотр прошел не так быстро, как в предыдущих портах.
По очереди вызывали в кают-компанию всех членов экипажа и сличали их наружность с описанием в анкетах и фотографиями.
Все обошлось благополучно.
Затем всю команду выстроили во фронт. Доктора начали щупать у каждого пульс и осматривать язык.
Наконец медицинский осмотр был окончен, карантинный флаг спущен, и репортеры бросились приступом на корабль. Защелкали фотоаппараты, засверкали серебряные и золотые «вечные» перья.
Мне пришлось сниматься и одному, и с супрефектом сеньором Бенавидецем, и с репортерами, и в группах с учениками. Требовали интервью, выпрашивали автографы без конца.
Очень растрогал нас один старый эмигрант из русских евреев, живущий уже лет сорок в Аргентине. Он поднес кают-компании на красном шелковом флаге хлеб-соль.
На флаге были вышиты тонкими серебристыми нитями серп и молот и надпись по-испански и по-русски: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
Многие привезли цветы, и наша маленькая кают-компания приняла нарядный вид.
Супрефект и его помощник завтракали на судне. Помощник, он же и адъютант, оказался англичанином, жуликом высшей марки и фашистом.
Видя нас в форме с галунами, он, очевидно, решил, что наши товарищеские отношения с учениками и командой только притворство, необходимое, по его мнению, в условиях службы на советском судне.
После завтрака он отвел меня и моего старшего помощника в сторону и прошептал, сверкая глазами:
— Я понимаю, господа, что ваше положение на корабле очень трудно, поэтому, прошу вас, не стесняйтесь и верьте, что вы найдете во мне друга. Если у вас между командой… ну, там что-нибудь такое… вы понимаете меня?.. вы только шепните мне, а я уж сумею научить их понимать настоящую морскую дисциплину…
Я ответил ему холодно:
— У нас на судне такая дисциплина, такая настоящая дисциплина, которую я желал бы видеть на всяком другом корабле.
Было трудно удержаться, чтобы не выбросить этого развязного фашиста за борт.
Перевод «Товарища» от якорного места к пристани, где он должен был начать выгрузку привезенного камня, был назначен в два часа дня. К этому времени к борту подошел небольшой буксирный пароход.
Подняли якорь и двинулись под буксиром вверх по реке.
Вдоль набережной стояли пароходы под разными флагами, среди которых было много греческих. Мы проходили мимо грандиозных зданий и пристаней нового ригорифико (холодильника). Его постройка обошлась в несколько десятков миллионов. Это гордость Росарио. Но, как все гордости прилаплатских республик, так и эта выстроена на деньги иностранных капиталистов, полновластно владеющих этими богатейшими странами.
Показались городские здания, церкви.
Вот между кормой бельгийского и носом английского пароходов назначенный нам причал — пустое место с большой черной цифрой 15 на гранитной облицовке набережной.
Но что это? По всей пристани цепью расставлены портовые полицейские, за ними гарцуют на лошадях конные жандармы в белых касках с широкими полотняными назатыльниками.
Это аргентинские власти встречают первое советское судно, допущенное в их воды…
Не успели мы ошвартоваться и подать сходни, как на судно прилетел некий субъект и бросился прямо ко мне:
— Вы знаете?.. Нет! Вы не знаете, вам не видно из-за амбаров… портовая решетка ломится от напора публики. Полиция едва сдерживает. Если их всех пустить на судно, то произойдет свалка и многих могут задавить… Можно сказать, что капитан приказал никого не пускать на судно?
— Нет, зачем же, — спокойно ответил я, — я очень рад видеть аргентинских друзей, и ничего не имею против того, чтобы пускать посменно на судно от двухсот до трехсот человек. А уж как сделать, чтобы все было в порядке, это ваше дело…
Фашист посмотрел на меня, передвинул фуражку со лба на затылок и кинулся снова на берег.
Скоро из-за амбаров показались бегущие люди. Это были первые посетители, впущенные в ворота порта.
Через несколько минут палуба «Товарища» представляла море соломенных шляп.
Я сложил в маленький чемоданчик смену белья, несколько самых необходимых вещей, документы, нужные для конторы Додерос, и по доске, проложенной с вант на пристань, пробрался над головами на берег.
От служащего Додерос, встретившего судно вместе с корреспондентами, я уже знал, что хорошая и не очень дорогая гостиница «Савой» находится в пяти минутах ходьбы от причала, назначенного для «Товарища». Я отправился прямо туда.
Вечером был назначен в этой гостинице товарищеский ужин всех свободных от службы членов кают-компании.
