И когда они долго снимали в лесу белье. Маша среди поцелуев и объятий говорила так, как говорит девушка, истомленная желанием:
- Я одна... я несчастная...
Но тогда Маша несчастной не была. Она стала ей позже, когда вслед за Клавдией приехала в Берлин и ничего не могла, как петь "Шарабан" в цыганском хоре князя Голицына.
Солдаты
Самой большой комнатой барака была солдатская. Жило тут восемь человек. Койки стояли в два яруса. Придя сюда, можно было услышать редкостный человеческий говор:
- И понимаешь, лезет он ко мне: ты, грит, не замельдован, потому, мол, и отдай ему циммеру. А я ему: вались, мол, ты на... как, мол, так я не замельдован, как я шайн имею - доннерветер твою мать!
- Ну и што?
- Да што, отдал захи мои обратно и шайн от него получил, ну и сюды подался.
- Вот язви его в пуповину - немецкая шайза эдака!
Мне хочется любви,
Неясной, как мечтанья.
За стеной высоким сопрано заливается Маша, обертывая электрические рожки в розовую бумагу.
- Завела фрайляйн - стучит в донышко,- хохочут солдаты.
Сибиряк Луновой с солдатом по прозвищу "доктор" шепчутся о кухарке Гильде:
- Ив толк не возьму, чи она фрава, чи фравалина,-гудит Луновой,- она загт, что, дескать, шацу нет и в охоте. А как, "доктор", феркерт выйдет - всыпемся мы с тобой.
- Каине ангст - в вальду разберемся,- говорит "доктор". "Доктор" больше всех любит смешенье языков. Он похож на жирного белого кота, глаза у него хитрые. В лагере военнопленных у английского офицера был денщиком. Говорит об этом с удовольствием:
- Правильный был человек, голодали наши там в лагерях, без маковой росинки во рту сидели, а мне что - у нас все под рукой. Приду, бывало, к. нему и говорю в откровенность: скучаю, мол, что-то по молоке, что ж, говорит, возьми конденспированного, ну и возьмешь к чаю баночку.
- Эка врет-то, мерин каретный,- хохочет ряжский стрелочник Болмасов,- да как ты его спрашивал-то, по-русскому, что ль?
- Как умели, так и спрашивали, не ты - облом - пальцем тыкан.
- А ты не гунди, заткнись, анг-ли-ча-нин! - прыскает Болмасов.
Мне хочется любви,
снова высоким сопрано забирает Маша.
- Вон поди приловчись,- смеется Болмасов,- слышишь, про любовь поет, что, мол, хочется немного помечтать.
"Доктор" уходит за водой с кувшинами. По дороге подмигивает обоими глазами и, осклабясь на Машино пенье, говорит:
- У нас никакая не отверчивается.
Время вечернего чая
Время вечернего чая - время беженских разговоров. Сначала из всех комнат идут с кувшинами, чайниками, котелками к тому же ресторанному окну. Немка наливает всем кипятку. И под серыми от пыли рожками ламп завариваются чаи, кофеи и уж конечно разговоры с воспоминаниями.
Камергер Злобин запамятовал отчество друга и соседа по именью, полкового товарища Коновницына, с которым жгли жженку и прожгли молодость. Камергер стукает железной кружечкой чая по столу, плещет и сердится, как ребенок:
- Ах, матушка... да какая же ты, право... ну, Коновницын, ну Ростя, Ростислав, ну да как же?
- Артамонович?
- Да нет же... ну, какая у тебя, право, память... ну, да как же?
Камергер может по-детски заплакать, челюсть его вздрагивает.
- Ростислав Арсеньич,- говорит старушка.
- Ну да, ну да! - трясется камергер.- Ну, конечно, Арсеньич, ах, да как же это я Ростю-то позабыл!
Старички Злобины никого не принимают к чаю. Вдвоем пьют с кусочками сахару. Колонка гудит, сверкая в решетке угольями, разрисовывает стены полукрасными дрожащими тенями. Они ложатся на лица камергера, его жены, на портрет Николая II, висящий над чайником. В красных отблесках сидят Злобины, тихо отхлебывая чай, и тихо трясутся их головы.
На третьем этаже дома, в небольшой холодной комнате генерал Ольховский звенит в стакане ложечкой и аппетитно рассказывает внуку историю Севастопольской обороны.
Клавдия, Маша и Мещанская вместе пьют кофе. Маша шепчет им о корнете с розетками на сапогах. Но ни Клавдия, ни Мещанская ее толком не слушают.
А в солдатской все то же. Смех и топот. Нескончаемые анекдоты про плен и про баб. Сейчас рассказывает Луновой, как немка искала у него хвост. Все от восторга хохочут.
- Хекса ферфлюхта - бисова баба... Взял меня в 15 году из лагеря немец на работы в Саксонию. Ну повез, ехали мы, ехали, я худой был да голодный - тады меня ветром сдувало. А немец сидит, жрет в фаетоне штули и мне, сволочь, хоть бы хрен в рот сунул. Ну, думаю, и сволочь ты, пропаду я у тебя пропадом. Приехали мы в деревню, слез он, я иду за ним, а мальчишки тут: "русский капуцкий! русский капуцкий!" - камнями так и кроют, да что мальчишки старушонки плюют, того гляди, в харю лязгнут.
Вхожу я с немцем в хату- посредь баба его стоит, немец говорит бабе, что вот, мол, привез облома на работу. Она глаза на меня выпучила и смотрит, потом вдруг обходит коло меня и представьте - смотрит на сзади - нет ли, мол, вроде, у меня хвоста какого? Потом - я уж кумекаю - говорит мужу: "да он, мол, такой же, как и мы". Ах, дура баба, думаю, погоди, я тебя объезжу, а баба на все шестнадцать!
