Собравшиеся в Байонне депутаты 17 июня вечером признали Жозефа королем. Выслушав речь герцога Инфантадо, не заключавшую в себе формального признания свершившегося, Наполеон воскликнул: «Сударь, всякие увертки тут неуместны: либо полное согласие, либо решительный отказ! Надо быть великим и в преступлении и в добродетели. Вы желаете вернуться в Испанию и стать во главе повстанцев? Даю вам слово, что прикажу доставить вас туда целым и невредимым; но предупреждаю вас: вы добьетесь того, что будете расстреляны через неделю… Нет, через двадцать четыре часа»[159].
Наполеон был слишком умен и слишком великодушен, чтобы привести эту угрозу в исполнение. На языке французской армии это называется «штурмовать неприятеля словами», иначе говоря, ослепить нерешительный ум.
После двенадцати заседаний Собрание 7 июля закончило свои труды. Оно выработало для Испании конституцию. Проект этой конституции был из Байонны переслан Хунте мадридского правительства. По возвращении проекта в Байонну число его статей было значительно увеличено: с восьмидесяти, насчитывавшихся в ней в Мадриде, оно возросло до ста пятидесяти.
Как мы видим, Собранию, в соответствии с разумными принципами, было поручено составить конституцию без всякого участия в этом деле исполнительной власти. Несоблюдение этой предосторожности в 1792 году погубило Францию.
Члены байоннского Собрания, как видно из их речей, обращенных к королю Жозефу, не испытывали ни малейшего желания претерпеть мученичество; однако они проявили такт, явно свидетельствующий о том, что в своих совещаниях они пользовались значительной свободой. Уже не считая себя полномочными постановить низложение прежней династии и призвание другой, они не стали касаться этого важнейшего предмета.
Депутаты единогласно признали, что свобода обсуждения ими конституции не подвергалась никаким стеснениям. Упорство, с которым испанские гранды отстаивали столь малолиберальное право создавать крупные майораты, показывает, как твердо они были уверены в прочности нового порядка вещей. Оживленные споры возбудили вопрос о веротерпимости (слово, так странно звучащее в Испании) и об учреждении суда присяжных.
Как держал себя деспот в то время, как заседало Собрание? По-видимому, он ни на минуту не обманывал себя относительно того, что это представительство неправомочно санкционировать столь великую перемену. Он неизменно исходил из того принципа, что
Раздел конституции, касающийся Америки, был довольно либерален и способен задержать еще на некоторое время то стремление к независимости, которое впоследствии так мощно развернулось в этой прекрасной стране. Эти статьи конституции были выработаны молодым каноником-мексиканцем по имени Эль-Мораль, человеком, отличавшимся умом, знаниями и любовью к родине. Вообще говоря, все, что есть хорошего в Испании, замечательно хорошо, но нет народа, у которого число людей просвещенных являлось бы столь ничтожным. Чем сильнее этот народ, взятый в целом, отстает от века, тем ярче выступает превосходство и подлинное величие тех пятнадцати — двадцати тысяч одиноких среди черни патриотов, слава и несчастья которых находят отклик во всей Европе. Всякий раз, когда я встречаю одну из этих благородных жертв, я испытываю изумление при мысли о том огромном усилии, которое уму этого человека пришлось сделать, чтобы возвыситься над беспечностью и лжедобродетелями[160], направившими непреклонную доблесть остальной части народа во вред собственным его интересам. Люди такого склада, как Аугусто Аргельес[161], Эль-Мораль[162], Порлье, Льоренте[163], наглядно показывают Европе, чем станет Испания через десять лет после того, как она вырвет у своих королей двухпалатную систему и уничтожение инквизиции.
Жозеф и Собрание покинули Байонну 7 июля. Тот, кто вздумал бы по свите, сопровождавшей Жозефа, судить о том, что произошло, никогда не догадался бы о разительной перемене, только что совершившейся. Жозеф явился к испанцам, окруженный теми же министрами и военными чинами, которые служили прежним властителям страны. Все, что существовало при дворе Бурбонов, осталось без изменения, только сменили короля. После этого пусть не говорят нам, что дворянство — оплот королей! Напротив, именно дворянство делает королевскую власть ненавистной.
