Перила доходили мне до пояса; я перегнулся через них, чувствуя под руками холодный чугун. У входа на мост висел газовый фонарь, и мне хорошо видны были круги от дождя на воде. Слева я различал смутные очертания уорлийского леса; справа деревья скрывали будку для оркестра и теннисные корты. Я стоял один и глядел на реку — лишь деревья окружали меня, и вдруг по какой-то прихоти света вода из черной превратилась в серебристую. Река текла, текла между деревьев, текла из города, текла туда, куда текут все реки, — текла вдаль. Поднялся ветер; до меня донесся запах реки, противный собачий запах — словно огромный дог вдруг вынырнул из темноты.
Я поставил ногу на чугунную решетку под перилами. Порыв ветра приподнял с моей головы шляпу — я удержал ее, машинально схватившись за поля, повернулся спиной к реке и зашагал обратно — к Рыночной улице. Вода снова стала черной, и я уже был не один; на секунду я остановился перед «Большим западным отелем», потом зашагал дальше — к церкви святого Альфреда.
Когда я подходил к ней, часы пробили десять. Я оглянулся и, посмотрев в направлении «Большого западного», подумал о тех радостях, которые мог бы там получить за несколько монет; правда, это было не то, чего мне бы хотелось, но все лучше, чем идти домой. Вино не прельщало меня, — прельщала возможность побыть среди людей — и молчать. Я мог бы полчаса наслаждаться одиночеством, которого искал, я мог бы полчаса быть если не счастлив, то спокоен.
Нет, этого недостаточно, решил я. И свернул на улицу Кармелитов. Когда я подошел к двери и уже хотел было нажать кнопку звонка, во мне заговорила совесть. На улице Кармелитов стояли красные кирпичные домики с верандами, построенные еще в ту пору, когда весь местный камень был уже выработан; это была тихая, почтенная улица, — улица, где жили пенсионеры и где окна были затянуты занавесками, которые раздвигали лишь настолько, чтобы увидеть, но не быть увиденными.
В Уорли вообще не принято, чтобы женатый мужчина посещал в десять часов вчера молодую женщину; тем более это не принято здесь, на этой улице. Нора едва ли обрадуется при виде меня. И все же я нажал кнопку звонка.
Дверь со скрипом отворилась. Нора в изумлении смотрела на меня.
— Джо! Какая нелегкая…
— Вы могли бы пригласить меня зайти, — сказал я.
Она приложила палец к губам и жестом предложила следовать за ней. В холле не было света, лишь тусклая лампочка горела на лестнице; пахло сыростью с камфорой, и вещей по сравнению с моим домом было такое множество, что, казалось, нечем дышать.
Нора легко взбежала по лестнице; достигнув верхней площадки, она на секунду остановилась и подождала меня. Затем снова приложила палец к губам и чуть ли не втолкнула меня в комнату.
Тяжело дыша, я опустился на ближайший стул. Нора закрыла дверь и, нахмурившись, подошла ко мне.
— Боже мой! — воскликнула она. — В каком вы ужасном состоянии!
— Хуже не придумаешь.
Она дотронулась до моего пальто.
— Да вы насквозь промокли. Снимайте его скорее. Вы испортите мой роскошный турецкий ковер.
Она опустилась на колени возле газового камина. Пока она зажигала газ, я снова обратил внимание на то, какая сильная у нее спина и какие широкие бедра — серая клетчатая юбка не скрывала, а, наоборот, подчеркивала их. И я подумал, что нагая она, наверно, привлекательнее, чем одетая, а это не о многих женщинах можно сказать.
— Я гулял, — сказал я.
Она взяла у меня макинтош, встряхнула его у двери и повесила на стул у огня.
— Это я вижу. Снимайте туфли.
— Да они совсем сухие, — возразил я, охваченный внезапной паникой.
— Снимайте, снимайте. — Она протянула руку. — Мокрые, хоть выжимай. Вы просто с ума сошли!
— Да, — признался я. — Мне не следовало приходить сюда в такой час.
Она взяла у меня туфли и принялась набивать их газетой.
— Вам вообще не следовало сюда приходить, — сказала она. — И уж во всяком случае не следовало приходить без приглашения.
— Я звонил вам вчера, но к телефону никто не подошел, — сказал я.
— Я же говорила вам, что буду дома поздно. А почему вы не позвонили мне сегодня?
— Ну и что бы это дало? — спросил я.
— Как что? Да посмотрите вы на меня бога ради.
— Посмотрю, но не сию минуту, — сказал я. — Сейчас мне ни о чем не хочется говорить.
— Право, вы самый, странный человек, какого я когда-либо видела. Врываетесь в дом в десять часов вечера, мокрый до нитки, а потом не хотите ни о чем говорить и смотрите не на хозяйку, а куда-то ей под ложечку. Вы что, не в состоянии взглянуть мне в лицо?
Я встал, подошел к окну и слегка раздвинул занавески: на улице по-прежнему шел дождь и не было ни души. Над крышами домов высился шпиль церкви святого Альфреда. Я никогда не видел его в таком ракурсе и даже не сразу узнал. Впрочем, и сама улица казалась отсюда какой-то другой: красный кирпич выглядел менее ярким, а дома выстроились по ровной линеечке, словно для того, чтобы радовать глаз, а не из соображений места.
Я вернулся к своему креслу. Давно я не был в такой комнате, давно не ступал по темным сосновым доскам, на которых лежал лишь тонкий половичок.
