— Если ты убьешь меня, то не сможешь жениться на Норе, — сказала она.
Я отпустил ее.
— Да, не стоит пачкаться, — сказал я. И шагнул к двери.
— Неужели тебя даже не интересует, кто ее отец, Джо?
Она еще крепче обхватила себя руками; лицо ее как-то обмякло, а рот словно бы ввалился.
— Мне нет нужды спрашивать об этом, — сказал я. — Ты, должно быть, немало повеселилась втихомолку эти четыре года, когда видела Барбару с этими толсторожими крикуньями. Когда видела ее с сестричками…
— Нет, все было совсем не так, — устало произнесла она. — Все началось опять только в мае. И ничего бы этого не было, если б не ты. Ведь я старалась, право же, старалась любить тебя. — Она умолкла. — А впрочем, нет, не старалась. Мне не надо было стараться. Ведь я любила тебя. Но я старалась, чтобы ты полюбил меня. А ты не мог, потому что в тебе это не заложено. — Она нахмурилась. — Впрочем, объяснять тебе это — все равно что рассказывать слепому о цветах.
— Хорошо, — сказал я. — Ты старалась не быть шлюхой. Четыре года старалась. Даже не четыре, а почти целых пять. Срок более чем достаточный, чтобы блюсти верность мужу, а потом при первом же удобном случае ты вернулась к Марку. Ты примерно себя вела, не так ли? Целых пять лет…
И тут я кое-что вспомнил. На секунду я лишился дара речи.
— Ах ты дрянь, — хрипло произнес я. — Я даже и не представлял себе, какая ты шлюха! Значит, то был не Марк. Неужели ты не можешь мне сказать правду? Кто же он? Кто?
— По-моему, ты сходишь с ума, — сказала она. — Почему же это не Марк?
— Да потому, что он переехал в Уорли всего три года тому назад.
— А ты не помнишь, что я ездила к ним с Сибиллой за год до того, как родилась Барбара, не помнишь? Когда я жила у тети Коры в Хемстеде? Ты не помнишь, как мы тогда поссорились перед моим отъездом? И какие милые вещи ты говорил мне?
— Это уже дело далекого прошлого, — сказал я.
— Да, конечно. Вернее, это было бы делом далекого прошлого, если бы не ты. Он об этом ничего не знает.
— Как это все, должно быть, легко у вас получилось, — сказал я. — Ему, наверное, достаточно было поманить тебя пальцем при первой же встрече. А может быть, он даже и не поманил? Просто повел себя, как пес при виде суки? — И я пояснил свою мысль, не стесняясь в выражениях, но на лице ее читалось по-прежнему лишь отчуждение и ирония.
— Как странно, — заметила она. — Ты говоришь о Марке, как будто я впервые встретилась с ним пять лет тому назад. А я знаю его уже пятнадцать лет. Ты просто ничего не помнишь обо мне, ведь так? Я для тебя лишь вещь, предмет, у меня не может быть даже своих мнений. Хочешь, я расскажу тебе, что эта вещь делала? — Она задыхалась. — Хочешь, расскажу, что эта вещь делала, когда ее чувства были оскорблены? И как часто, и когда это бывало?
Я почувствовал удар по щеке, потом другой, взглянул на руку, которая нанесла его, и понял, что это моя собственная рука. Я слышал вопросы, которые задавал, и ответы на них, хотя мне, в сущности, не было нужды их слышать. Я бы давным-давно все знал, если бы самодовольство и глупость не притупили моих инстинктов. Я еще раз ударил себя по щеке, на этот раз менее сильно: после первых двух ударов я даже почувствовал легкую дурноту.
— Хватит, — сказал я. — Теперь я знаю, что мне делать.
Впервые за все это время на лице ее появилось действительно испуганное выражение.
— Джо, я ведь не хотела. — Она подошла к телефону. — Я ведь говорила тебе, что очень устала. Я просила тебя оставить меня в покое.
— А ты могла бы оставить телефон в покое, — сказал я. — Ты не заслуживаешь даже того, чтобы тебя повесить.
— Все это твоя вина, — сказала она. — Ты никогда не понимал меня. Ты никогда не хотел понять.
Внезапно я почувствовал, что вопреки моей воле меня тянет к ней, а заглянув ей в глаза с расширенными, как после наркотика, зрачками, я понял, что и ее — помимо воли — тянет ко мне. Но это было чисто умозрительное ощущение. Не сказав ни слова, я повернулся и пошел наверх упаковывать вещи.
Когда я вернулся в гостиную, там перед электрическим камином стоял Браун. Он взглянул на мой чемодан.
— Это что еще за чертовщина?
— Джо уходит от меня, папа, — пояснила Сьюзен.
— К кому?
— К Норе Хаксли. Он собирается жить с ней в Лондоне.
— У меня было впечатление, что он снова взялся за старое. — Браун вынул пачку сигарет, помедлил, затем вытащил кожаный портсигар. — В таком случае завтра мы не будем иметь чести видеть его на работе. — Он отрезал кончик сигары и с таким видом, будто отмечает торжественное событие, закурил.
— Я могу подать заявление об отставке, если вам угодно, — сказал я.
— Обойдемся и без твоего заявления. Будь моя воля, я бы ни минуты не держал тебя. — И он выдохнул облако дыма.
В баре стояла жестянка с сигаретами «Капстен». Я сунул ее в чемодан.
— Не стесняйся, забирай все, что хочешь, — сказал Браун. — Почему бы тебе не взять с собой и вина?
— Это мои сигареты и мое вино.
— Да ты никак начинаешь сердиться? Что ж, мы тебя больше не задерживаем. Просьбу об отставке из муниципалитета можешь послать по почте. — Он сжал кулак. — Ну и одурачил же ты меня, а?
