Корольков только хмурил редкие бровки. К кому другому он прицепился бы, но Давыдова побаивался. Нина быстро выдохлась. Но, когда Якобсон объявил: «Девчата, которые устали, могут пойти в вокзал отдохнуть», она осталась.
— Иди, Нин, ты даже побледнела, — шепнула Мара.
Ну уж нет! Подумаешь, неужели она не выдержит того, что другие? Сейчас она ненавидела свои слабые руки. В ушах от напряжения звенело. И вот опозорилась! Полено выскользнуло из рук, упало, чуть не отдавив ноги Лельке Кашко. Лелька тонко взвизгнула.
— Громче, — обозлилась Мара, — не все слышали.
Подбежал Якобсон и закричал на Нину:
— Осторожно! — Взглянув на нее, уже тише сказал: — Нечего фасонить. Устала, так валяй передохни!
Теперь уходить совсем невозможно — это расписаться в собственном бессилии.
Выручил Шарков. Он отправил Лельку Кашко на свое место, а сам встал вместо нее. Шарков подмигнул Маре. Теперь не успевала Мара передать полено Нине, как Шарков выхватывал его у Нины из рук. Получилось, что она еле дотрагивалась до поленьев.
— Ребята… — начала она.
Но Мара ее оборвала:
— Помалкивай в тряпочку.
Нина передохнула, не выходя из строя. Потом силы — вот странно — вернулись, работала наравне с другими, будто и не было изнуряющей усталости.
Когда возвращались домой, Давыдов со своей иронической усмешечкой сказал:
— Ну как, товарищ Камышина, ощущаешь, что твое классовое самосознание выросло? Что касается меня — так я определенно ощущаю. — И уже серьезно добавил: — Кстати, Якобсон гораздо умнее, чем я предполагал.
Нина в душе дулась на Якобсона за его окрик.
Перед тем как всем разойтись по домам, Якобсон подошел к Нине:
— Устала? Но ты молодец! Выдержала.
— Это не я молодец, а Шарков и Мара, если бы не они…
Он не дал ей договорить.
— Буза. Они тебя сильнее. Учти: точка зрения марксизма — основное — идея.
Так же неожиданно, как и появился, Якобсон исчез. Одни говорили, что он уехал на строительство Турксиба, другие — будто служить в пограничники. То и другое походило на Якобсона. От его уроков у Нины осталась привычка ежедневно заглядывать в газеты.
Плакат висел рядом с общешкольной стенной газетой — на самом видном месте. Если бы Мара так энергично не работала локтями, вряд ли Нина добралась до него.
Всего два слова: «Бога нет!» Два слова на фоне голубого неба и белых круглых облаков. Впрочем, внизу карандашом нацарапано: «Есть бог!», а еще ниже: «Докажи!»
— Глупо! Глупо! — кричала Лелька Кашко. — Слушай, Шарков, передай своим комсомольцам: такими идиотскими плакатами никого не переубедишь, когда вы сжигаете… — Лелька замялась.
— Чучела попов, — подсказал Яворский.
— Хотя бы. Посмотрит, допустим, какой-нибудь верующий и что, по-твоему, после этого в церковь не пойдет? — Лелька наступала на Шаркова, размахивая руками, вот-вот вцепится в его лохматую голову.
«Не такая уж она дура, — подумала Нина, — конечно же, сжигание никого не убедит, и плакат тоже».
— Ну, какой в этом смысл?! — кричала Лелька.
— Есть смысл, — за Шаркова ответил Давыдов. Он стоял, заложив руки за спину, и, кажется, с интересом разглядывал Лельку.
— Любопытно. В чем же смысл?
— Смысл в том, что жечь попов, по мнению верующих, — кощунство. Так ведь? Бог накажет, громом и убьет и прочее. Но громом, как выясняется, никого еще не убило.
— Он накажет потом!
Кто это сказал? Нина оглянулась. Девочка из девятой группы. Ее можно было бы назвать даже хорошенькой, если бы не глаза — очень светлые в бесцветных ресницах, они кажутся белыми.
Ребята с интересом разглядывали белоглазую.
— Ты что? Верующая? — высунулся Корольков.
— У нас, кажется, свобода вероисповедания! — Белоглазая повернулась, чтобы уйти.
— Погоди! — Шарков схватил ее за руку. — Ты в самом деле считаешь, что «потом накажет»? А ты, наверное, знаешь… Все знают, что белые в гражданскую служили молебны, чтобы, значит, всемогущий господь помог им победить красных. Победить, понимаешь? Побеждать на войне — это убивать!
— Кстати, — снова вмешался в спор Давыдов, — в заповеди господней сказано: не убий.
— Да, да, — обрадовался поддержке Шарков. — Белые молебны служили, а победили красные! Безбожники!
— Это ничего не доказывает, — ответила девочка и пошла не оглядываясь.
— Раз убегаешь, значит, сама ничего не можешь доказать, — крикнула вдогонку Мара.
Платон появился внезапно. Он сегодня дежурный преподаватель.
— Что тут за митинг! Вы не слышали звонка? Попрошу разойтись по классам.
— У нас диспут, — ответил за всех Шарков.
Платон взглянул на плакат, и губы его дрогнули в усмешке.
— Платон Григорьевич, а вы верите в бога? — голос у Королькова вкрадчивый, липкий.
— Уже прицепился, — шепнула Мара.
Нина вспомнила: на днях Корольков чуть ли не каждому из их группы с таинственным видом сообщал, что «доподлинно известно — Боголюбов из поповской семьи».
Прежде чем заговорить, Платон протер очки.
— Я верю в разум. И не верю в сверхъестественное. Еще с гимназических лет миф о сотворении мира меня отнюдь не умилял. Религия — это один из видов духовного гнета. Так сказал Ленин.
«Жаль, — подумала Нина, — что Катя не слышит».