Нина, сказав: «Я сию секундочку», закрылась в детской. Надо хоть немного принарядиться. Волосы заплела в одну косу, оставив пушистый конец. Юбка немного заштопана, но незаметно. Зато блузка абсолютно новая, да еще с галстуком. Только вот туфель нет, но неважно — летом можно и в тапочках.
«Ничего, вид строгий, — оглядывая себя в зеркало, подумала Нина. — Ты воображаешь, что хорошенькая? — спросила она насупленную сероглазую девчонку в зеркале. — Глаза у тебя ничего. В школе говорят, что ты их подкрашиваешь. Это вранье! И ресницы ничего себе. И не большеротая. Только вот бледная, просто до безобразия. Интересно, к кому мы пойдем?»
К вечеру жара спала. В воздухе плавал тополиный пух, оседая на резных наличниках окон, заборах, тротуарах, покрыл белым налетом траву в канавах. У заборов топорщились длинные уши лопухов. Федор Иванович вел Нину переулками. На лавочках у ворот сидели горожане и лузгали семечки. Дети на дорогах играли в лапту. Изредка протарахтит телега, и снова ленивая и липкая, как тополиный пух, тишина. Свернули на Монастырскую улицу. Нина ее не любила — ничего хорошего: с одной стороны длинная кладбищенская стена, а с другой — обрыв. Внизу лепились домишки. Сверху они казались игрушечными. Нина предпочла бы идти по главной улице. Может, и встретили кого-нибудь, пусть бы увидели, что у нее есть знакомый, взрослый солидный человек.
— В наводнение все эти карточные домики затопляет, — сказал Федор Иванович. — Кстати, лет этак через двадцать о наводнениях будут знать только по рассказам. Вон, видишь, голубой домишко? — Федор Иванович показал на вросший в землю маленький дом с рябиной у крыльца. — Я жил там когда-то.
По его улыбке Нина поняла, что с этим домом у него связаны какие-то воспоминания и что он нарочно пошел этой улицей, чтобы увидеть голубой домишко.
Они вышли к деревянному мосту. Внизу, меж зарослей ивняка, пряча дно, сонно пробиралась зеленая речушка. С моста видно, как речушка впадает в широкую полноводную реку.
— Люблю старые города, — будто вслух подумал Федор Иванович.
— А я больше никаких городов не видела, — вздохнула Нина.
— Увидишь. Времени у тебя много впереди. Теперь я тебе открою тайну — мы идем к Ивану Михайловичу.
— К какому Ивану Михайловичу? Кто он?
— Ты забыла Петренко?
— Петренко?! Нет, что вы! Петренко я не забыла. — Нина от радости не знала, что и сказать. Боже мой, сейчас она увидит Петренко. Часто забилось сердце, как в те далекие-далекие времена, когда она через темную гостиную бежала к нему на кухню. — Он здесь? Да? Значит, я… то есть мы, идем к нему? Я сразу не поняла, про какого Ивана Михайловича. Знаете, у нас никогда его не звали по имени, а только по фамилии. — Все время сбиваясь от смущения, словно оправдываясь, пыталась объяснить Нина.
— Ну, ну… Ты была маленькой. И в том, что солдат не называли по имени, виновато общество, в котором ты жила.
— Но и теперь ведь еще есть такие, как раньше… — почувствовав, что сейчас ко всему она еще выложит и наболевшее про Африкана, Нина замолчала.
Он посмотрел на нее ласково, внимательно.
— Я рад, что у вас побывал…
Небольшой одноэтажный флигелек стоял в глубине двора. У забора вперемежку росли сирень и черемуха.
Во дворе густо лежал тополиный пух. Они поднялись на высокое крылечко, навес над ним подпирали точеные столбики. Пришлось долго стучать, Нина испугалась: а вдруг никого нет дома и она так и не увидит Петренко? Дверь открыла молодая женщина, показавшаяся Нине очень красивой. Она стояла в черном провале двери. Нина увидела ее сразу всю: высокую, статную, полногрудую.
— А, Федор Иванович, проходи! — певуче проговорила она. — Это что, твоя дочка?
— Нет, к сожалению, не дочь.
— Вот, понимаешь, не знала за тобой…
Федор Иванович не дал ей договорить.
— Это дочка моих хороших знакомых. Иван знает ее с тех пор, когда она еще пешком под стол ходила.
Комната, куда провела их женщина, несколько удивила Нину — казалось, хозяева только что переехали или собираются уезжать. Голые стены. В одном углу — корзинка с крышкой, на ней громоздился фанерный баул. К стене сиротливо жалась, обтянутая черной потрескавшейся клеенкой, продавленная кушетка. В этой неприбранной, лишенной и тени уюта комнате странное впечатление производило превосходное беккеровское пианино. Вероятно, так же бы выглядел цветущий куст роз в голой пустыне.
— У меня малость завозно, — весело, словно сообщая радостную новость, сказала женщина. — Нагрузок до черта. Дома не поспеваю с хозяйством управиться. Ну, давай твои пять — будем знакомиться, — энергично, по-мужски, тряхнула Нинину руку. — Анфиса, женорг, — представилась она. — А тебя как звать? Благородное имечко. Не сравнишь с Анфисой. Как ты полагаешь: может, сменять? Теперь все меняют. — Анфиса захохотала и скрылась за дверью. — Обождите, я тут малость подмарафетюсь.
— Это кто? — шепотом спросила Нина.
— Жена Ивана Михайловича, — усмехнулся Кащей.