Кто это сказал: Корольков или Христосик? Не все ли равно! С ней что-то случилось — на нее напало оцепенение. Невозможно все объяснить. Не выворачивать же ей душу наизнанку. Разве они поймут, что она выполняла просьбу Кати, последнюю… Она не может, абсолютно не может, чтобы над этим смеялись… В висках что-то стучало, мелко тряслись руки.
— Мы ждем: была ты в церкви или не была? Или Корольков ошибся?
На какую-то долю секунды мелькнула трусливо-спасительная мысль: отпереться, никто, кроме него, ведь не видел. Чувствуя страшную усталость, она сказала:
— Была.
— Раз ты призналась, ты теперь, надеюсь, не будешь отрицать, что ты верующая и выполняешь религиозные обряды? — Шелин спрашивал спокойно, корректно, со вкусом.
Нина ухватилась за край стола.
— Буду отрицать.
— Ну, знаете, — Шелин улыбался, красивые губы обнажили белые до голубизны зубы. — Вот теперь действительно концы с концами не сходятся.
Кто-то хохотнул, Нина не поняла кто.
До нее издалека дошел спокойный голос Шелина:
— …отношение к академике несерьезное… в общественной жизни школы не участвовала… идеологически невыдержанна…
Нина, продолжая стоять и держаться за край стола, с мольбой глянула на Киру: «Ну, скажи, скажи, ты же знаешь — я в церковь не хожу, не молюсь… скажи…» Ей чудилось, что она кричит. Она молча смотрела на Киру.
Кое-кто начал поглядывать на Антохину. Возможно, ждали, что она выступит в защиту. Нина вспомнила об этом после. Сейчас она никого не видела, кроме Киры. Круглое лицо, ямочки на щеках. Плотно сжатые губы.
Еще долго — месяцы, годы — Нина вспоминала свой умоляющий взгляд и то, как в глубине Кириных зрачков метнулась жалость и как она поспешно опустила глаза. И промолчала.
— Предлагаю голосовать, — Корольков поднял руку.
Нина услышала голос Давыдова:
— Я — против! Что касается Есенина, так ты, Корольков, и о Маяковском не имеешь понятия. А он, между прочим, пролетарский поэт…
— Сейчас не время для литературных дискуссий, — оборвал Давыдова Шелин.
Все, кроме Сем Семыча, Давыдова и Лени Косицына — друга Яворского — подняли руки.
Кончилось. Все кончилось.
Нина опустилась на скамейку. Ее душевных сил хватило лишь на то, чтобы здесь, при всех, не зареветь. Что говорили о других, не слышала. Выскочила первой из класса.
Все было, как всегда: сонные облака цветущей душной черемухи за пыльными заборами, мальчишки, играющие в бабки, в неглубоких канавках вдоль деревянных тротуаров желтые лютики и седые шапочки одуванчиков. Все это привычное, ну просто до боли привычное и любимое. Но сейчас ничего не нужно. Можно ли после того, что сейчас произошло, жить?! Ну нет, тогда и Петренко поверит, что она поддалась упадничеству. Она еще всем докажет, что сильная.
Дома с ней что-то случилось непонятное: слезы подступили к горлу, но не проливались.
Натка перепугалась, совала трусящимися руками рюмку с валерьянкой. Позже Натка призналась: ей померещилось, что Нина умирает — «такая ты стала страшная, бледная-бледная, а губы синие».
Кира явилась часа через два. Стараясь избегать Нининого взгляда, без тени смущения сказала:
— Надеюсь, ты понимаешь, что дружба…
Нина больше не желала сдерживаться, нет, уж теперь она выскажет все начистоту этой праведнице.
— У нас не было с тобой дружбы. Я таких друзей не признаю!
— А я хочу, чтобы ты поняла: когда постановка вопроса принципиальная, дружба ни при чем. Ты не можешь обижаться. Да и ты во всем сама созналась.
Голос Киры окреп, теперь она обличала.
— А ты разве не понимаешь, — сказала Натка, — что Нину с такой характеристикой и в вуз не примут и на работу она не устроится?
Нина только после слов Натки поняла, чем для нее обернется характеристика.
— Надо было раньше позаботиться о своей характеристике. Жалость ни при чем, когда дело в принципе.
— Кричишь о принципиальности, а почему ты не сказала, что я не молюсь, что мы сняли иконы. Натка же тебе рассказывала, как мы снимали. У меня несерьезное отношение к академике, а у тебя серьезное? Почему ты не сказала, как списывала у меня алгебру, как я за тебя сочинения писала, как у Сапожкова сдувала переводы, а Мара за тебя готовила политинформацию? Небось тут ты подавилась своей принципиальностью!
— Ты выбирай выражения. Еще считаешь себя интеллигенткой.
— Не хочу я с тобой выбирать выражения. Я не знаю, какая я, но предательницей не была.
— Поосторожней! — крикнула Кира.
— Ниночка, — Натка пыталась остановить Нину.
Но где там.
— Такие, как ты и Корольков, только позорят комсомол. Вас когда-нибудь вышвырнут из комсомола. Вот увидишь! Ты предала меня, донесла про упадочные стихи. А ты их читала?! А ты… ты… Нож в спину. То-то без меня побежала в школу. Как бы тебя в дружбе со мной не заподозрили. Предательница!
Разрядка наступила, слезы хлынули. Комкая полотенце, она еще что-то кричала.
Кира убежала в кухню и там отчаянно рыдала. Ее успокаивал Африкан. Нина слышала, как Африкан громко, специально для Нины, сказал:
— Что заслужила, то и получила, а теперь на других валит вину.
Пришла со службы мама. Африкан увел ее в спальню и там что-то бубнил.
Мама зашла к ним в комнату, опустилась на Наткину кровать.