— Ну, ну, не серчай, — добродушно проговорил Петренко. — Поздравь Ниночку, она у нас ликвидатор неграмотности. Едет в деревню. Начинает свою трудовую жизнь.
— Давно пора. Не белоручкой же ей расти. Я вон с десяти лет в няньки пошла, — Анфиса с грохотом выставляла на стол чашки.
— То было раньше, — проговорил Петренко. — А при Советской власти дети должны учиться. Так что ты на нас не нападай.
— Я пойду, мне домой пора, — Нина старалась на Анфису не смотреть.
— И не думай! — Анфиса взяла Нину за плечи и легонько подтолкнула к столу. — Чаю попьешь — тогда иди.
Анфиса подвинула к Нине тарелку с пирогами.
— Ты ешь давай. Это хорошо, что в деревню едешь. Там пища хоть и грубая, но пользительная. А то сильно худая. Что глядишь на меня, будто я злыдня какая?
— Нет, что вы! — сказала и подумала: «Скорей бы уйти, что ли».
— За белоручку не обижайся, — так, к слову пришлось. Мне другое обидно, — сердито продолжала Анфиса, — батрачила. Всякого навидалась. Хлебушек-то чужой с горчинкой. Бывало, слезьми умоешься — с тем и ляжешь. А теперь находются партийцы — идейные товарищи, по всем статьям подкованные… А спросить, кого они защищают? Жалеют тех, кто нашего брата угнетал.
— Пироги дуже смачные, — похвалил Петренко, будто слова Анфисы вовсе его не касались.
— Будет в прятушки-то играть! — Анфиса так хватанула ладонью по столу, что на самоваре боязливо звякнул колпачок.
— Потише ты, Аника-воин! — улыбнулся Петренко.
— Ты зубы не заговаривай!
Пили чай, не глядя друг на друга.
Первой не вытерпела Анфиса.
— Ну, хватит в молчанку играть! — покосилась она на Петренко. — Уж сознался бы! Выговор-то схлопотал?
Петренко отодвинул стакан и потянулся за папиросами.
— Тебе что, сорока на хвосте принесла?
Слова Анфисы как бы стерли с его лица то выражение доброжелательности и ласкового внимания, к которому Нина так привыкла.
— Сообщил один товарищ. Руководящий. Погоди! Тебе еще правый загиб запишут. Заступник какой нашелся! — С каждой фразой Анфиса повышала голос. — За кого заступаешься-то?! За классового врага! За лишенца! Ты бы хоть подумал своей головой! — Глаза у Анфисы горели, щеки пылали, она была похожа на разъяренную кошку.
— Верно. Каждый обязан думать своей головой. — Петренко не повысил тона, только голос его стал жестче. — Мужик этот никакой не классовый враг. В германскую воевал, в гражданскую в партизаны подался. Все сам нажил. Не захребетник. Лишили его прав незаконно.
— Выходит, ты один прав, а в окружкоме не правы?! Классового врага нужно уничтожать. Под корень! Забыл, чему Ленин нас учит?!
«Ведь и в газетах пишут: классового врага нужно уничтожать, — вспомнила Нина. — Но Петренко просто не может быть не прав».
— Ты вот что: чем словами кидаться, лучше бы Ленина повнимательнее почитала. Вот как раз рубить всех под корень это не по-ленински. Ленин не этому нас учит. А ежели человек нужен для революции, треба его на свою сторону привлечь. Сделать так, чтобы он не супротив нас работал, а на социализм.
— Ждешь, что кулак на социализм будет работать? Однако не дождешься, — Анфиса сердито хохотнула.
— Я о середняке. Ты из-за леса не видишь деревьев. Дерево, к примеру, рубишь, и то глядишь, кабы живое не загубить. А тут не дерево, а человек… У него тоже, поди, и мать есть, и жинка, и детишки… — Иван Михайлович взял стакан и залпом выпил холодный чай.
Воспользовавшись паузой, Нина поднялась.
— Спасибо. Я пойду. Мне собираться надо. До свиданья.
— И мне пора. — Петренко поднялся.
Анфиса как-то мгновенно остыл, и, по-бабьи пригорюнившись, проговорила:
— Все-то ты, Ваня, на особицу. Все-то со всеми несогласный, — и повернулась к Нине: — Ну, прощевай. Ты слушай мой совет: в деревне полагайся на баб. Они тебя всегда вызволят.
Уже темно. В небе видны неяркие звезды. Кое-где зыбится свет от уличных фонарей. Ветер трогает в палисадниках сухие листья. Где-то мяукает котенок.
Петренко шел рядом с Ниной — он шаг, она — два — молча.
— Знаете… Я думаю, что вы правы, а… — Нина замолчала, не зная, как поделикатнее сказать, что Анфиса не права.
— Анфиса человек верный, — медленно произнес Петренко, — и если чего и недопонимает, так ведь грамотешка у нее невелика. И та трудно ей досталась. Да и не одна она считает, что если партия кому доверила ответственный пост, так уж ответственный товарищ не может ошибиться. А мы, Ниночко, — ты крепко это запомни, — первые на всей земле строим советскую жизнь. Первые! Нам не на кого оглянуться, чтобы ошибку какую не допустить. Человек, когда брод ищет, где и оступится — да и в яму, где стремнина, попадется… Стало быть, в обход надо. Трудно это, первыми-то. — Он остановился, закурил. — Провожу тебя, времечко у меня есть. — Немного погодя спросил: — Сколько же, Ниночко, тебе жалованья положили?
— Двадцать пять рублей.
— Не жирно. Но в деревне прожить легче, чем в городе. Вот работать потруднее. Тебе с непривычки особо трудно покажется. Не поймешь чего — приезжай. Побалакаем. Запомни: борьба за Советскую власть в деревне продолжается. Чуешь?