— Вот вы, товарищ уполномоченный, не знаем, как вас звать-величать, все про нашу жизнь рассудили: куды нам вступать да про нашу выгоду. Да про труд нашенский, значит, — тяжело мужику в одиночку свою землицу сохой обрабатывать. Про мозоли трудовые тут нам объясняли. А вы, товарищи городские, могете понимать, как себе хоша одну мозольку справить?
По рядам прокатился одобрительный смех.
Нина взглянула на Зорина и замерла. Сделав стремительный шаг, он спрыгнул со сцены и ринулся к приземистому мужику. На какой-то момент Нине показалось, что он собирается драться. Зорин протянул к мужику руки ладонями кверху.
— Смотрите, — сказал Виктор звонким, срывающимся голосом. — Как следует смотрите, имею я право про мозоли говорить? Или не имею?
Мужики одобрительно гудели. Кто-то хлопнул Зорина по плечу.
— Вот, — сказал Виктор, — я этими руками ремонтировал тракторы у нас в депо. Думаете, их исправными привезли? Ни черта подобного.
Встал профессор, неуклюже засеменил по сцене. Неуклюже спрыгнул и зашагал к Зорину.
— Ну надо же! — всплеснула руками Гранька. — И этот туда же!
— Уважаемые товарищи, — несколько церемонно обратился профессор к мужикам, обступившим Виктора, — прошу вас учесть — рабочие депо работали бесплатно. И не только вечерами, а и по ночам. Ведь дело новое — никто из них в глаза раньше трактора не видел.
В наступившей тишине отчетливо прозвучали слова Зорина:
— А давайте так: мы, рабочие депо, соберем для вас трактор. Я не так сказал — для вашего колхоза. Организуйте колхоз — получите трактор.
Поднялся невообразимый гвалт. Зорин и мужики прошли к печке. Закурили. И профессор с ними.
Нина больше не слышала голоса Виктора. Как же собрание? Как же протокол?
— Не пойму, — сердито сказала Маруся, — перерыв, что ли, они объявили?
Гранька попыталась к ним прорваться, о чем-то поговорила с Виктором. Вернулась и сообщила:
— Матерщина там стоит — оглохнуть можно. Зорин велел отчаливать. Он сказал, что еще побеседует.
В дверях Нина обернулась. Виктор помахал рукой и что-то сказал. Кажется, «скоро придем».
Но ужинать они так и не пришли.
Наутро Нина узнала, что Зорин и профессор ночевали у секретаря партийной ячейки, где и после собрания продолжались споры.
Гранька с Марусей, прихватив с собой профессора, ушли к фельдшеру. Еще вечером заходила Стеша и сказала, что их подвезет ее крестный, он поедет за сеном, идти им останется не больше трех верст.
Нина сидела у окна, с грустью поглядывая на дорогу. Неужели Зорин так и не придет? Думала о нем с тревогой: так ничего и не подсказал, как быть с Козлоноговым. Но в глубине души она понимала: больше всего обидно, что не спешит увидеть ее.
Он крикнул с порога:
— Как хорошо, что я тебя застал! Нам же надо проучить этого Козлоногова. Здесь на него жаловаться нет никакого смысла! Да и Степанчиков еще не приехал. Надо написать заметку в газету. Мы завтра возвращаемся в город, и я сам передам в редакцию твою заметку. Здорово? Ты когда едешь? Ну и на ять — успеем соорудить заметочку. Ты писала когда-нибудь? С тобой что?
— Ничего, — сдержанно проговорила она. Выходит, если бы она уехала, он бы пожалел только потому, что не успели написать заметку.
Виктор скинул тужурку, буденовку и все поглядывал на нее, видимо силясь понять, что произошло.
— Я так торопился, — сказал он, — боялся, что ты уехала. Даже собрание в комбеде перенес.
— Хорошо, я напишу заметку, — мигом повеселев, сказала она, — только я всего раз писала, да и то сильно переделали.
Они вместе писали эту замечательную, хлесткую, бичующую заметку.
Виктор сказал:
— Жаль, что ты уезжаешь. Оставайся.
«Значит, ему небезразлично», — обрадовалась Нина.
— Я не могу остаться. У меня завтра с утра уроки в школе… — Она подумала: «Мне так не хочется с тобой расставаться» — и сказала: — Мне тоже жаль, что уезжаю…
Они сидели за столом друг против друга. Виктор взял ее руки в свои, осторожно сжал их.
— Нам с тобой не пришлось поговорить…
Но Виктор так ничего и не успел сказать — пришли профессор и Маруся с Гранькой.
На прощанье Гранька расцеловала Нину. Маруся хмуро отмалчивалась. Нина поймала па себе ее сумрачный взгляд.
— Я тебе напишу, — сказал Виктор, пожимая Нине на прощанье руку. — Напишу про заметку. Ты жди.
Три дня Нина запрещала себе ждать писем от Виктора. Потом прибавила еще три. Писем не было.
Писала мама: «Как ты там, Ниночка? Душа у меня за тебя болит». Петренко, тревожась, спрашивал, почему молчит. Утешал: «Не казни себя, если что не так. Опыт — дело наживное. Нет хуже, когда человек перестает верить в свои силы…» Мара сообщала: «…жизнь шикарная. Поступила на службу (папина протекция) в лесоустройство. От поклонников нет отбоя. Приезжай — познакомлю. Нечего прозябать в глуши». Натка разразилась жалобами на пяти закапанных слезами страницах. «Африкан меня заедает…» Нина живо представила Наткины злоключения.
…Поздно, после комсомольского собрания, Натка в кухне разжигает примус.
Врывается отчим и начинает орать:
— Шляешься до полуночи!
Натка презрительно молчит. Обозленный Наткиным молчанием, Африкан кричит: