…В Сочи прибыла первая партия больных немецких рабочих. Помощь ревельским рабочим. (Интересно, а Чемберлен об этом знает? Нас не признают, а мы оказываем помощь. Здорово!)
…Протест русских матросов, заключенных в китайскую тюрьму.
Вся группа увлеклась политинформацией. У каждого определился свой уклон. Герману Яворскому нравилось поражать сенсациями. Однажды он сообщил, что на Дальнем Востоке в глухой тайге найден поселок, не знающий никакой власти. Жители — охотники.
В другой раз — о лондонской машинистке, переплывшей Ла-Манш.
Новая сенсация: найден скелет доисторического человека длиной 15 аршин, череп — полтора аршина в диаметре.
— Заправляешь! — беззлобно оборвал Германа Якобсон.
— Я? — Яворский скроил оскорбленную рожу.
— Вранье чистейшей воды, — засмеялся Давыдов.
Корольков, конечно, все поднял на принципиальную высоту.
— Предлагаю за безответственное отношение, — заявил он, — лишить Яворского права делать политинформацию.
— Надо понимать шутки, — попробовал Давыдов заступиться за Германа.
Но Королькова поддержал Якобсон.
— Предложение товарища Королькова — в точку. Меньше брехни будет.
Герман не сдался. На следующем уроке обществоведения он вывесил плакат: на белом ватмане углем изображена петляющая дорога. Внизу контуры города, от него к горизонту бредет, опустив голову, путник. Внизу наклеена вырезка из газеты: «Выселили рабочего за пределы Палестины за принадлежность к МОПРу». Еще ниже рукой Яворского выведено: «Боятся МОПРа, гады!»
Нина глянула на плакат Яворского и живо вообразила палящую пустыню, жгучий, въедливый песок и задыхающегося от зноя и жажды горбоносого человека, и ничего кругом. Человек и песок.
Корольков накинулся на Яворского.
— Сними плакат. Я староста и отвечаю за порядок в группе.
— Кто дотронется до плаката — в морду получит, — заявил Яворский.
Ждали, как поступит Якобсон.
Он сразу же обратил внимание на плакат. Молча подошел. Прочел.
— Чья работа? — оглядел ребят. — Ты? — спросил Яворского.
— Я! — с вызовом подтвердил Яворский.
Якобсон покачал головой, захохотал, шлепнул ладонью Германа по плечу и изрек:
— Миров
Яворский напялил кепку и торжественно отдал честь.
— Бузить любишь, — не то упрекнул, не то похвалил Якобсон.
Он вышел к доске и командирским басом:
— Товарищи учащиеся! Сегодня на повестке урока: влияние ленинских субботников на классовое самосознание. Прорабатывать данную тему предлагаю практически. Довожу до вашего сведения: в городской больнице нет дров, нет рабсилы. Наша задача: пойти на вокзал и разгрузить вагон с дровами. Вопрос ставлю на голосование. Кто за — поднимите руки.
На вокзал отправились строем. Самозабвенно пели:
И верно: ощущение, что идешь на штурм. Тем более, что рядом лихо отбивает шаг Якобсон. Только полы потрепанной шинели развеваются.
— Правый фланг, подтянись! — гремит командирский бас.
Печатали шаг по мерзлой гулкой земле. Поздняя осень всюду распорядилась. Жались в палисадниках обглоданные ветрами кусты, сумрачные тополя, растеряв листву, безмолвно вздрагивали черными от дождя, словно обугленными ветвями.
Холодно. С уже по-зимнему серого, низкого неба срывались белые мухи.
И хотя на другое утро Нина с трудом поднимала руки и разгибала поясницу, она еще долго, как праздник, вспоминала субботник.
Вагон с дровами оказался в тупике. Рядом свален лом, пустые бочки, разбитые ящики. Куда разгружать? Тут и к вагону не доберешься. А как вывозить?
— Саботаж! — крикнул Корольков.
— Не кидайся словами, — остановил его Шарков.
— Согнали, как баранов! — размахивала руками Лелька Кашко. — А сами ничего не подготовили.
— А чего тебе надо было готовить? Лежала бы Кошка на печке.
— Надо, чтобы люди в больнице не мерзли, — старалась всех перекричать Мара.
Удивительно: Якобсон в спор не вмешивался. Похоже, ему нравилось (он даже улыбался), что все орут, а когда замолчали, отправился к станционному начальству, прихватив с собой неизменного Королькова, Шаркова и для представительства — Давыдова. Яворский, как он заявил, пошел добровольно. Он, смеясь, рассказывал: коротконогий, словно шарик, начальник станции испугался не баса Якобсона, не брызгавшего слюной от негодования Королькова — вот штука! — корректного Давыдова. В разговор Давыдов не вмешивался, очень многозначительно произносил: «Будет доложено» или «Поставим в известность», а потом неожиданно приказал Яворскому: «Пишите».
Во всяком случае, сипевший от усилий старый паровозишко подтащил вагон к дровяному складу.
Встали цепочкой, лицом друг к другу, и из рук в руки передавали сырые тяжеленные поленья. Впрочем, поначалу Нина не почувствовала тяжести. Вместе со всеми орала: «Эй! Ухнем! Еще разик, еще раз…»
Разошелся обычно сдержанный Давыдов.
— Гражданочки и граждане! — провозглашал он. — Равняйтесь на дрова! Это вам не польку-бабочку выкаблучивать! — И с серьезной миной обращался к Королькову — Так я говорю, товарищ староста?
