Нина слушала не особенно внимательно. Ей не терпелось сообщить про рассказ. Но только вечером, когда Натка, угомонившись, забралась в постель, Нина сказала:
— Знаешь, а я написала рассказ. Хочешь, прочитаю?
— Давай завтра, — зевнула Натка. — Спать охота. Мы в деревне вставали с восходом солнца. Так замечательно! Ну не обижайся — я думала, лучше на свежую голову. Читай.
Натка разика два воскликнула: «Здорово! На ять! Вот это на большой!»
По коридору несколько раз прошлепал Африкан. Шаги около дверей их комнаты замирали. Показав глазами на дверь, Натка шепнула: «Подслушивает, гад!» Пусть. Нина читала еще громче. Натка притихла.
— Ну, как по-твоему? Ничего? — спросила Нина и лишь тут увидела, что Натка, свернувшись калачиком, безмятежно спит.
Наутро сестры поссорились. Натка самозабвенно каялась: если бы она не устала, просто ужас как, ни за что бы не уснула.
— Понимаешь, я же до самых петухов шлялась с Володькой, — трещала Натка, — я тебе про него говорила. Представляешь, он мне ноги целовал, а я босиком была. — Натка чуть не задохнулась от смеха.
— Ты там совсем развратилась, — возмутилась Нина, — не забывай: тебе еще и пятнадцати нет.
— Если хочешь знать, так мне одна девочка призналась, что она с десяти лет целуется с мальчишками. Ты бы тоже рада целоваться, только на тебя никто не смотрит. Глупо из себя корчить монахиню!
— Я не корчу монахиню. И вообще, если ты хочешь знать, так я с мужчинами вино пила.
Натка пристала, как репей: «Расскажи, никто не узнает. Даже Юля». Невозможно отвертеться от Натки, если она захочет что-нибудь выпытать. Нинин рассказ о Петренко и Федоре Ивановиче Натка выслушала с некоторым разочарованием.
— Буза, — сказала она, — я думала, ты с настоящими кавалерами познакомилась, а они же старики. А я не помню никакого Кащея.
По дороге на вокзал (пришлось помочь Натке тащить к поезду корзину с продуктами) Нина отмалчивалась, а сестра всячески старалась помириться.
На прощанье Натка сказала:
— Ты бы приезжала в деревню, а то даже и не загорела.
— Мне некогда ездить. Кто будет на базар ходить? Обед готовить? Кто? — И мстительно добавила: — Не все могут только развлекаться.
Как обычно, дверь отперла своим ключом. Африкан шарил в их письменном столе! Поспешно задвинул ящик.
— Вечно газету к себе прячете, — сказал и бочком вышел из комнаты.
Нет, в ту минуту она его не заподозрила. Сначала решила, что положила рассказ не в стол, а к себе под подушку. Перерыла все, рассказ исчез. Неужели стащил? Зачем? Долго караулила его, стоя у двери. Наконец вылез.
— Это вы взяли мой рассказ?
— Ты что свихнулась? — ответил холодно. В глазах недоумение. Пожал плечами. Усмехнулся.
«Может, Натка увезла, чтобы всем показать, таскала же она в школу мои стихи. Завтра с утра поеду на дачу».
Утром, выгребая золу из плиты, увидела обгоревшие листки. Долго лежала ничком на кровати, плакала, уткнувшись в подушку.
А Африкан вечером (только подумать!) спросил:
— Ты что, заболела?
Глядя с ненавистью в его желтые зрачки, она сказала:.
— Зачем вы сожгли мой рассказ?
Он пожал плечами и почти ласково произнес:
— Ты, видно, и вправду заболела.
Нина попробовала восстановить рассказ. Ничего не вышло: бесцветные слова путались, еще сильнее разбирала обида.
Лишь через месяц Африкан выдал себя.
Нина, гладя его рубашку, нечаянно подпалила воротничок. Он, конечно, сразу же заметил, влетел в комнату.
— Что это такое?! — тряс Африкан рубашкой.
— Вы же видите, — равнодушно ответила она.
Кажется, его больше всего взвинтил ее спокойный тон.
— Ни черта делать не умеешь. Это тебе не пасквили писать! — Он повернулся и вышел.
Что за наглость! Украл рассказ, сжег! И еще насмехается! Как он смеет! Ни мама, ни бабушка без спросу их дневники не читали. Сказать бабушке?.. У нее на все один ответ: пожалей мать.
С утра валил рыхлый снег, к концу дня стало подмораживать. Тротуары покрылись ледяной коркой — быстро идти невозможно.
…Месяц назад Нина прочитала в газете объявление: «Нужен репетитор. Желательно молодая барышня: студентка или выпускница школы с педагогическим уклоном». Затолкав газету в карман, Нина помчалась по указанному адресу. Рядом с Аникинским переулком студенческий городок, еще явится какая-нибудь студентка раньше ее, и тогда все пропало.
Постояла у старого парадного: «Может, повезет! Хоть бы согласились». Постучала. Дверь открыла растрепанная девица.
— Чаво, не видишь звонка? — девица с явным пренебрежением оглядывала Нину. — Барабанит как оглашенная. Ты к кому?
Краснея, Нина пробормотала, что она «по объявлению». Девица, ухмыляясь, провела ее через широкий коридор в просторную столовую.
— Обожди маленько, хозяйку позову.
Массивный дубовый буфет, хрустальная искрящаяся люстра, ковер — все эти дорогие вещи наступали на Нину, вот-вот раздавят. Она как бы со стороны видела себя: свои рваные ботинки, пальто с короткими рукавами, красные от холода руки. И эти несчастные косы! Ну, как она не догадалась спрятать их под пальто, все бы повзрослее выглядела.
