Мужиков набилось в избе Леонтихи — некуда шапку положить. Сидели даже на полу вдоль стен. О чем только она не говорила: что в Москве проходил Всероссийский съезд по ликвидации неграмотности, о строящемся в Сибири первом цементном заводе, и о Кузнецкстрое, о круговом полете аэроплана «Крылья Советов», и о том, что Чан Кай-ши пошел по стопам Керзона и Чемберлена.
Ее несколько смущал сидящий на корточках у окна мужичок с головой луковкой. Он все что-то ухмылялся и шептался со своим соседом — черным, как цыган, мужиком. Остальные слушали как будто внимательно, чадя самосадом.
Нина, удивляясь и радуясь собственному красноречию, чуть ли не целиком пересказывала газетные статьи. Вспомнив Якобсона, заявила:
— Через три года грянет мировая революция.
Мужик с головой луковкой, выставив редкую бороденку, смиренно сказал:
— Оно и ладно, мы не возражам.
Кто-то поперхнулся хохотом.
Все газетные новости мгновенно выскочили из памяти. Надо говорить о конкретном, понятном для них — так советовал Петренко. Действительно, когда заговорила о коллективизации, перешептываться перестали. А бедняк в армяке, что приходил к кулаку Василию Медведеву просить денег, даже ладошкой оттопырил ухо, чтобы лучше слышать.
Но странно: потом никто не хотел задавать вопросов. Сидели и дымили, о чем-то вполголоса переговаривались, точно ее здесь и не было.
Отчаявшись, что мужики так и не заговорят, она промямлила: если нет к ней вопросов, то собрание можно закрыть. Все время подспудно она чувствовала: мужик-луковка должен задать какой-то заковыристый вопрос.
— А чаво его не закрыть, — сказал он, — ента не артель закрывать. Вот вы — конешна, образованная, городская, на все понятия имеете — обсказали бы нам, пошто так в Верхне-Лаврушине приключилось. Стали там, значит, мужики артель организовывать, посвезли все в кучу…
Не кашляли, не переговаривались.
Кто-то из задних рядов оборвал тишину, пробасив:
— Крути давай, Никишка!
И вот тут-то она улыбнулась. Глупо ужасно. Но она вдруг вспомнила идиотскую песенку (ее пели с упоением Натка и Юля) — «Крути давай, Гаврила, Гаврила, Гаврила, не то получишь в рыло мозолистой рукой». И потом ее насмешило, что почти старика назвали Никишкой.
— Могет, вам и смех, — сказал Никишка, — но мужикам из Верхне-Лаврушина не до смеху, вот оно што… В артель вписалась не токма голытьба, значит, вроде меня, а справные мужики. А теперича вот какое дело — когда сноп гнилым свяжешь, что с ним бывает? Рассыплется такой сноп. И артель рассыпалась. А кому от энтого худо? Обратно мужику. Мой сват в артель две коровы и нетель сдал, а привел домой одну коровенку, да и ту хоть сейчас на живодерню. С чаво бы энто?
Все молча чего-то ждали.
— С чаво бы энто? — повторил Никишка и сам ответил — А с тово: коли мое — буду обихаживать, а не мое — катись кобыле под хвост. — Он снова оживился, видимо, знал, что его слушают. — Вот у вас часы на ручке — ходют, видать, исправно, а отдай вы их другому, третьему в пользование… Никто по-вашему берегчи не станет. А пошто?
Заговорили разом:
— В точку гвоздь вбил.
— Никишка нешто не скажет!
— Кабы чужое, как свое берегчи…
А он уверенно гнул:
— Вы вот слова сказали, и на том конец. А нам свою корову на чужой двор вести.
— Не на чужой, а на общественный, — наконец, нашлась она.
— А все едино, как ни назови… Не мое — не мое и есть… Бабы верхне-лаврушинские сказывали: без молока наплакались. Ребятишки у кажного. Всяк бы в артель вписался, кабы польза… Говорить-то оно легше…
И тут длиннобородый бедняк в армяке (а она-то ждала от него поддержки) бухнул:
— Ботало болтает — дык хоша польза.
Нина знала свою способность краснеть, знала, что не только лицо, но и уши и шея у нее покраснели. Где уж найти необходимые слова.
…«Конечно, это было отступление и провал», — думала Нина, идя по таежной дороге.
От мрачных мыслей и самобичевания ее отвлекла береза. Тоненькая, упругая, затянутая в белую шелковистую кожу, описав дугу над дорогой, береза припала верхушкой к кусту шиповника. Казалось, она это сделала нарочно, балуясь, и вот-вот выпрямится.
Ужасно неприятно, что тогда ее спас, вызволил из неловкого положения, кулак Василий Медведев. Он заполнил пустоту, унизительную пустоту, отделившую ее от крестьян.
Поглаживая черно-серебристую бороду, степенно заговорил:
— Правильна вы высказывали насчет смычки города с деревней, и опять же про ин… инстру…
— Индустриализацию, — подсказала Нина.
— Индустриализацию, — медленно повторил он, — мы это понимаем. Значит, так: мы городу хлебушко — город заводы построит, даст нам плуги. Мы государству — оно нам. Все правильно. Мы вот подмогнули государству, и хлебушко дали, и денежки свои на займ внесли. А нам — ни тебе облигациев, ни расписок. Уехал представитель рика — и Митькой звали.
Никишка пояснил:
— А фамилье у него козлиное — Козлоногов…
Мужики засмеялись.
