— Эко, батенька, куда метнули, — такие умы, как Владимир Ильич, рождаются раз в века. Я утверждаю, что нужны более действенные средства. Но ежели хоть одному человеку то, что я говорю, заронит в душу сомнение, я готов читать лекции и доклады денно и нощно. Уж я-то знаю, как попы калечат души.
— Пора, товарищи, — спохватился Зорин. Он взглянул на Нину. — Вы пойдете с нами?
— Что за цирлих-манирлих? — возмутилась Гранька. — Подумаешь, не будет же она здесь одна сидеть. Одевайся, Нина.
В Народном доме Зорин потянул Нину за рукав.
— Идемте с нами на сцену, включайтесь в нашу бригаду.
— Говорите мне «ты».
— Ты тоже, — сказал он.
— Хорошо, я буду говорить тебе «ты».
Ничего, кажется, необыкновенного они друг другу не сказали и все-таки сказали. Его взгляд как бы говорил: «Ты очень славная», а она ответила взглядом же: «Ты тоже».
В углу Народного дома пылала огромная, неуклюжая железная печка. Две висячие керосиновые лампы-«молнии» — одна на сцене, а другая посреди зала — все же плохо светили. Народу набилось столько, что не закрывалась дверь. Ребятам места на скамейках не хватило, и они расположились на полу у сцены.
Нина устроилась на скамейке в глубине сцены и с любопытством наблюдала за ребятами. Они, показывая пальцами, громко переговаривались:
— Энтот, в кожане, комиссар!
— А где у него револьверт?
— Может, он его под кожаном прячет. Станет он всякому револьверт казать.
— Гляди-ка, баба, а курит. Видать, тоже комиссарша. Ремней-то сколь.
«Комиссарша, конечно, Маруся», — мысленно отметила Нина.
— Глянь, а энтот, энтот, — не унимались мальчишки, — голова голая, как пузо.
Настроение у Нины приподнятое, как в праздник, хотелось, чтобы время шло как можно медленнее. Она с удовольствием слушала лекцию профессора, хотя с детства знала, что гром и молния отнюдь не силы небесные. Как все просто и понятно объясняет профессор!
— Ты будешь выступать? — тихонько спросил Зорин Нину.
— Нет, что вы! — испуганно произнесла Нина, вспомнив свой провал на собрании в Лаврушине.
— Опять «вы»?
— Ты, — сказала она, улыбаясь.
…Разве можно определить, когда зарождается любовь? Почему вдруг все — взгляд, улыбка, слово — приобретает совсем новое и такое важное значение?
— Зорин, веди собрание, — в сдержанном шепоте Маруси разве чуть-чуть прорвалась досада. На Нину она не смотрела.
И снова Нину уколола догадка: строгая, суровая Маруся тоже…
Зорин пересел к столу и объявил выступление Маруси. Как ни старалась Нина с особым вниманием слушать, но Марусины гладкие книжные фразы, минуя Нину, опрокидывались в зал. Не поворачивая головы к Зорину, каким-то боковым зрением Нина видела каждое его движение. Вот он вытащил из пачки, лежащей на столе, папиросу, повертел и положил перед собой. Вот погрозил мальчишкам, затеявшим возню. Потом он вышел за кулисы покурить, Возвращаясь, шепнул ей:
— Садись за стол, а то спряталась в угол, как Золушка.
Он посадил ее рядом с собой.
— Пиши протокол, — взяв протокол у Граньки, положил его перед Ниной и громко объявил, что слово для ответа на вопросы предоставляется товарищу Никифоровой.
— Вот тут одна гражданочка хочет знать, — Гранька помахала чистым листком бумаги, — можно ли присыпать землей рану? Отвечаю: которые несознательные хотят умереть — можно.
Нина радовалась: и у нее есть дело. Особенно старательно записывала слова Зорина. Ага, смычка города с деревней — оказывается, рабочие и служащие их города собрали деньги и купили два трактора, первые два трактора в округе. «Завтра же надо в Лаврушине всем об этом рассказать». Тракторы решили отдать району, первым сдавшему излишки хлеба государству.
— Два трактора — это начало. Настанет время, когда не только в каждом районе, но и в каждой деревне будет трактор.
Из задних рядов чей-то мужской голос произнес:
— Пой, ласточка, пой!
Нина испугалась: что, если Виктор, так же как и она тогда, растеряется и скомкает собрание?
— Кто это сказал? — почти весело спросил Зорин. Его улыбчивое лицо стало хмурым, как-то затвердело. — Молчите? Выходит, трус в кармане фигу показывает. Не верите? Были ведь и такие, что не верили в Советскую власть. Грозились: год-два, и Советам крышка, а мы десятилетие Октябрьской революции отпраздновали. Даю вам честное слово комсомольца — будет трактор в каждой деревне!
Первым захлопал в ладоши профессор, за ним Гранька и Маруся, а уж потом стали аплодировать в зале.
Речь Зорина не походила на привычную ораторскую речь: плавную, с обычными оборотами, целевой установкой, тезисами и выводами. Виктор прерывал себя, отвечал на вопросы. Спорил. Доказывал, убеждал: мужику без коллективизации не прожить, прижмет его кулак, заберет в кабалу.
Вот тут и взорвалось: не в один, а в несколько голосов стали кричать:
— Не агитировай!
— Хлебнули мы коммуны! Язви вас в душу, агитаторы!
— Свово коня заимеешь, веди куды хошь. Я заместо коня падлу с той коммуны получил.
В первом ряду поднялся приземистый мужик. Про одежонку на нем Леонтиха сказала бы — «одно звание». Заговорил он уже знакомым Нине тоном — с подковырочкой.
