— Вот и хорошо: поспать вам не мешает, — сказала Анна Георгиевна.
Тетя Нюра жалостливым голосом заговорила:
— Ох, и жаль хорошего человека. Жить бы еще Петровичу да жить.
Ася, вздрогнув, открыла глаза. Широкие брови Анны Георгиевны сошлись у переносицы, она тихо проговорила:
— Варенька, последите за пульсом, — и вышла.
Оглянувшись на дверь, Шурочка спросила:
— Варенька, правду говорят, что Анна Георгиевна была против операции?
— Не знаю. Меня в эти дела не посвящают. — Варенька хмуро смотрела в сторону.
— Вы-то еще не привычны, а я уж нагляделась на покойников-то.
— Не надо об этом, Анна Семеновна. Поговорите лучше о другом, — сказала Екатерина Тарасовна.
Но говорить о другом не хотелось.
Все тоскливо молчали.
Не слышно голосов и из соседней палаты.
Асю не покидало ощущение, что все это кошмарный сон и стоит сделать над собой усилие — она проснется и все будет по-прежнему. Она выйдет в коридор, увидит Петровича, а вечером, перед сном еще долго будет доноситься из-за стены знакомый глуховатый голос. Неужели больше его не услышит? Как дико привыкать к мысли, что хороший человек, еще молодой, — ушел из жизни, замолчал навсегда. Если бы можно было вернуть вчерашний вечер, она вышла бы к нему и говорила, говорила бы с ним…
Почему его не спасли?!
Перед ужином, прогуливаясь с Людой по скверу, думала все о том же и вслух произнесла:
— Это ужасно! Рабочий сломает станок, машину — его судят. А хирург зарезал человека — и ничего. — Ее душили жалость и злоба. Она живо представила, как Александр Петрович, стоя у обочины и дотронувшись носком ботинка до травы, сказал: «Трава тоже хочет жить». Как же он-то, наверное, хотел жить! Эта мысль обожгла, и с захлестнувшей сознание яростью она воскликнула: — За это судить надо!
Люда долго понуро молчала.
— Если хирургов за смертность на операционном столе судить, никто не возьмется за операцию. Вот я хочу быть хорошим врачом. Но когда такое случается… Я чувствую себя в чем-то виноватой и такой беспомощной. Я ведь скоро сама начну. Я не боюсь, что вот так скажут: зарезала или залечила, а вот… — она не договорила. Шла опустив голову, глядя под ноги.
— Правда, что Анна Георгиевна была против операции?
— Да, против. Ася, я не имею права рассказывать, Ты понимаешь — никто не должен знать. Ты думаешь, все так бесследно проходит? Тот случай с Эллой Григорьевной. Ты заметила, что она не появляется?
— Да, да.
— Она больше у нас не работает. Только, пожалуйста, никому не говори, мне самой по секрету сказали. Было собрание. Очень бурное. Старик профессор так разволновался… Плохо с сердцем, предынфарктное состояние. Тебе, наверное, теперь все врачи кажутся плохими?
— Нет, почему же. Анна Георгиевна…
— Да разве одна она? Такая маленькая — Надежда Егоровна. Она трое суток не отходила от больного, трое суток не спала, не раздевалась. Потом уже профессор ее прогнал. А Нина Михайловна! Тоже замечательный врач. Одна больная, молоденькая девушка, поправилась, собралась домой, а реки вскрывались. Место нужно было — привезли больную из района. Так Нина Михайловна взяла эту девушку к себе домой, и она у нее чуть ли не месяц жила. Ну, у Нины Михайловны опыт, а Николай Павлович совсем молодой. Помнишь, такой черноглазый? Как-то понадобилась срочно кровь — он отдал 600 кубиков. Думаешь, легко лечить? Николай Павлович рассказывал: выписал больному сильнодействующее лекарство — так ночью в больницу прибежал… — Люда замолчала, задумалась.
На красных веточках черемухи набухли почки. Воробьи копошились на кустах. На сером асфальте дорожки растоптанный кем-то подснежник. В лесу уже расцветают цветы. Скоро распустится черемуха. Но он ничего этого не увидит. И не придет на скамейку в углу сквера, где он когда-то ждал ее.
Ах, если бы можно было вернуть вечер, в который она не пришла к нему.
Только теперь, столкнувшись со смертью, Ася почувствовала, как мучительно сознание того, что человек, ушедший из жизни навсегда, уносит с собой все: не только радость общения с ним, но и возможность вернуть ему долги дружбы.
Вечером, к всеобщему удивлению, напился скромный парень, которого ласково называли Васильком.
Василек орал на всю палату заплетающимся языком:
— Где этот хирург? Позовите его. Я ему морду набью.
Замещая Идола, дежурила Варенька, но она была у тяжелобольного.
В дверную щель Шурочка видела: Люда спокойно вошла в палату.
— Отпустите его, что вы его держите, — властно произнесла она и уже другим тоном обратилась к пьяному парнишке: — Василек, ну чего ты расшумелся? Ведь нам тоже жаль Петровича. Петрович любил тебя и, знаешь, ему было бы за тебя совестно.
— Люда, думаете, я его не любил? Да он был мне заместо отца родного. Деньги я потерял. Я не просил, а он мне дал… Без звука. Деньги — тьфу… Он сознание мне дал. Я, как сюда приехал, думал — конец, в петлю. А он? Да я… — Василек кулаком с остервенением тер глаза.
Люда обняла его и подвела к кровати. Василек сел и, уткнувшись Люде в плечо, всхлипывал. Она что-то ему говорила и гладила по голове, плечам.
Парни деликатно вышли из палаты.
Шурочка оповестила:
