— Кстати, я не собираюсь умирать. Особенно теперь, когда приехали вы… Посижу у вас с ребятами и уже не чувствую себя таким одичалым старым псом… Ну, довольно лирических отступлений…
— А давайте-ка я вам смеряю давление.
— Спасибо, докторуля! Я молод, здоров — хоть куда. Пошли-ка, дорогая, по домам.
— Не могу. Столько писанины. — Анна с досадой показала на стопку папок.
— Да уж, писанина — наш бич, — сочувственно вздохнул Вагнер. — Если бы техника пришла к нам на службу и помогла от этой писанины избавиться. Знаете, нам нужны свободные часы, чтобы сидеть и думать. Анализировать. Уточнять диагноз. Допустим, нам, санаторным врачам, еще туда-сюда. А бедный участковый — это безотказная лошадка, которая свой воз тащит всегда в гору. Когда уж там думать! И хотят, чтобы эта лошадка была непогрешимой. Сколько нашего брата ругают за непродуманный диагноз.
— И правильно ругают. Полез в кузов…
— Извините, дорогая, но вы очень уж требовательны.
— А как же! Не знаю, как в других институтах, а у нас каждый поступающий в медицинский обязан был сдать кровь.
— Великолепная традиция.
— Если тебе не подходит белый халат, иди туда, где ты отвечаешь, допустим, за бревна, хотя и за них, конечно, отвечать надо. Но все-таки там бревна, а здесь — люди! — Анна в который раз за последние дни с раздражением подумала о своей предшественнице. Так по трафарету лечить: «Фтивазид, паск», «паск, фтивазид». Сколько пропало санаторных дней у больных!
Вагнер, помолчав, поднялся.
— Спасибо вам, Григорий Наумович. Не сердитесь, что беспокою вас.
— Что вы! Вы же знаете, я всегда рад…
Но поработать Анне не удалось. Вошла Мария Николаевна, присела у окна, закурила.
— Мазуревич отказался дать койки.
— То есть как? Ведь со Спаковской договорились.
— Сказал: нечего устанавливать свои порядки.
Сестра улыбнулась.
— Послушайте, вы как будто рады?!
— Не биться же мне головой о стену.
— Хорошо. Завтра мы поговорим на пятиминутке.
Мария Николаевна не уходила. Анна вопросительно взглянула на нее.
— Что еще?
— Больные на консультацию ездили на попутных машинах.
— А санитарная?
— На санитарной отправили инспектора. Начальство не любит рейсовым транспортом пользоваться.
— Скажите, что представляет из себя Мазуревич?
— Ценный работник.
— Я серьезно спрашиваю.
— А я серьезно. Достанет для санатория все что угодно, а себе не возьмет ни грамма.
— Не знала, что не быть вором — ценное качество.
Мария Николаевна пожала плечами и, не проронив ни слова, вышла.
Что за неприятная манера пожимать плечами. И эта гнусная политика невмешательства! Анна кончиками пальцев потерла виски.
Обычно перед пятиминуткой Анна заходила к себе в отделение.
Санитарка Павлина, высокая, здоровенная бабища, с лукавым красным лицом и маленькими бегающими глазами, домывала пол в застекленном с трех сторон вестибюле. Бросив тряпку, она прогудела густым басом:
— Вчера тут такое творилось — хоть святых вон выноси… Смех! Ветошкин из десятой палаты напился. Дал всем чертей. А сестре Марье Николаевне так припечатал — век не забудет. Умора.
Анна с трудом терпела Павлину, постоянно вступавшую в нелепые перепалки с больными.
Жаль, что не так-то просто найти санитарку.
— Что произошло? — спросила Анна, заходя в дежурку.
Мария Николаевна ответила неохотно.
— Ничего особенного. Немного выпил парень. У нас любят из мухи слона делать.
Ветошкин поджидал Анну на самшитовой дорожке, ведущей из санатория. Его молодое, всегда улыбающееся лицо выглядело помятым и виновато-печальным.
— Доктор, уж извините, причина у меня была, — вздохнул Ветошкин.
— Антибиотики и алкоголь — абсолютно несовместимые вещи, — рассердилась Анна.
— Жена уехала, — тихо произнес Ветошкин и, глядя себе под ноги, пояснил: — Ну, в общем бросила. Не верите — прочитайте. — Он полез в карман.
— Не надо, — сказала Анна, — верю я вам.
— Пишет, за детей боится. Заразный я. Пишет, не хочу, чтобы через тебя дети гибли. Я знаю, это мамаша, значит, теща, подначивает. Как к сыну своему уедет — все тихо-мирно. Как приедет, так и начинается ассамблея. Живем в ее собственном доме. Сто раз в день об этом дает понять. — Он махнул рукой. — Анна Георгиевна, у меня такой пацанчик…
— Вот что, Гоша, вы обидели сестру Марию Николаевну. Вы должны перед ней извиниться.
— Да я… и не сомневаюсь.
— Если повторится — выпишу сама.
— Чтобы я еще — ни грамма!
— А письмо все же дайте. Я ей напишу, и никуда она от вас не уйдет.
Анна опоздала на пятиминутку. Мазуревич выразительно показал на часы. «Какое его собачье дело», — с раздражением подумала она.
Когда она заговорила, он, не сгибая шеи, всем корпусом наклонился к старшей сестре Доре Порфирьевне. В знак согласия сестра кивала головой, и локоны, обрамлявшие ее моложавое личико, тоже кивали.
Нет, оказывается, он все великолепно слышал. Голос у него тонкий, составляющий резкий контраст с его мощным телосложением. Напрасно товарищ Буранова беспокоится. Койки сегодня будут. А на машине действительно отвезли инспектора курортного управления. Было бы известно товарищу Бурановой, инспектор тоже больной. Сердечник. Мы обязаны были оказать помощь больному человеку.
