— Наталья, возьми себя в руки, — сказала маме тетя Дунечка.
Нина поразилась.
— Катя, разве можно самой себя взять в руки?
— Не мешай слушать. Это так говорят.
— Не понимаю, Наталья, о чем тут еще раздумывать, — снова забасила тетя Дунечка, — у тебя такие возможности: дороги тебе нечего бояться, тебя же будет сопровождать солдат. А в Петрограде ты заграничные паспорта получишь без всяких затруднений. Он же пишет.
— Разве в этом суть?! — Голос Коли, кажется, прозвучал сердито.
— Во Франции Наталье не страшны никакие превратности судьбы, — бас тети Дунечки гудел ожесточенно. — Да и почему не отдохнуть на юге Франции.
Коля сказал непонятное:
— Только крысы бегут с тонущего корабля.
В гостиной стало тихо.
— Что же мне делать?!
От маминого грустного голоса у Нины защемило в горле.
— Был бы жив папа, — сказала бабушка (сестры знали — папой бабушка называла дедушку), — он бы сказал: что бы ни случилось, а Россия останется Россией. И если беда с Россией, так и мы с Россией.
— Надо же считаться с обстоятельствами! — воскликнула тетка.
Бабушка недовольно заметила, что можно детей разбудить, и, к великому их огорчению, велела Коле закрыть плотно дверь в детскую.
Солдат уехал.
В весенний воскресный день, когда ручьи неслись вскачь вдоль улиц, а копыта лошадей звучно цокали о булыжник мостовой, к дому Камышиных подъехала пролетка. С нее ловко спрыгнул высокий военный.
Как только появился гость, сестер отправили в детскую. Нина и Катя томились в ожидании, их обещали отпустить после обеда на прогулку. Наконец они услышали, что гость уходит, и тотчас же в детскую вошла бабушка, она притянула к себе Катю и Нину и непривычным срывающимся голосом сказала:
— Дети… Катюша… Ниночка… вашего отца… ваш папа погиб…
— Убил проклятый германец. Бедные сиротки… — запричитала няня.
— Замолчите, — строго оборвала ее бабушка.
— Совсем папочку убили? — спросила Натка.
Из черных, испуганно округлившихся Катиных глаз потекли слезы. Нине стало отчего-то страшно, может, оттого, что нянька зачем-то завесила зеркало темной шалью.
Вечером пришли священник и дьякон. Было как в церкви. В переднем углу на столе, застланном красной бархатной скатертью, стояли иконы. Сладко пахло ладаном. Священник с дьяконом пели: «Упокой, господи, душу усопшего раба твоего…» Было немного жутковато. Мама, бледная, очень красивая, в черном шуршащем шелковом платье, молилась и плакала. Бабушка стояла рядом с мамой, особенно строгая, и тоже молилась. К ней жалась Катя, Натка восседала на руках у няньки, улыбаясь, она поглядывала на блестящую ризу священника, наверное, ей казалось, что он, играя, машет кадилом. Нина стояла рядом с Колей. Она изо всех сил старалась подражать старшей сестре: Катя перекрестится, и она перекрестится, Катя заплакала, и Нина попыталась заплакать.
Коля ушел в детскую, Нина поплелась за ним. Он сидел, положив ногу на ногу, и смотрел в окно. Коля обнял Нину и погладил по голове, совсем как Петренко. Она разревелась…
— Ты чего? — спросил Коля.
— А Петренко могут убить?
— Ничего, брат, не попишешь.
Жизнь семьи Камышиных дала крутой поворот. Началось с того, что они вынуждены были оставить квартиру, ставшую им не по средствам.
Новая квартира из трех комнат помещалась в двухэтажном флигеле во дворе. Постепенно стали исчезать дорогие вещи, сначала увезли рояль, потом дошла очередь и до ковров. Бабушка, приходя к ним, сердилась на маму: «Наташа, ты совсем не хочешь думать о будущем».
Вместо няньки и Авдотьи появилась Луша. Развеселая Луша, шутя поднимавшая комод. Особенно веселилась Луша, когда приходил Коля. Увидев в первый раз Колю, она громко фыркнула и закрыла лицо локтем. Коля спросил:
— Вам что, пятки щекочут?
— А ну вас, шутники такие! — Луша со всех ног бросилась в кухню, своротив в коридоре сундук.
Вечером, укладывая детей спать, она заявила:
— Втюрилась я в вашего дядьку! Больно он с лица красивенький.
Когда Луша ушла, Нина спросила:
— Втюрилась — это когда хохочут?
— Втюрилась, ну это как будто влюбилась. Я слыхала, Лида сказала маме: «Ваша Луша влюбляется в каждого солдата», — ответила Катя.
Нина с острым совестливым любопытством наблюдала за Лушей, когда она водила их на прогулку. Лида, наверное, все знала: как они только выходили за ворота — сразу же появлялся солдат, но у него всегда почему-то менялось лицо. Потом стал приходить солдат в каске, и он назывался пожарник… По вечерам Луша пела: «…она просила говорить, и судьи ей не отказали, когда закончила она, весь зал заполнился слезами…». Она пела до тех пор, пока, разжалобив себя, не начинала на всю квартиру рыдать. Мама шла в кухню уговаривать. Луша кричала так, что было слышно и в детской:
— А на кой мне этот ирод сдался! Ни в жисть я вас не оставлю!
Скоро Луша вышла замуж за пожарника. Он пришел за ней какой-то странный, еле стоял на ногах, икал и говорил нехорошие слова. Мама отправила девочек в детскую. Катя с Ниной дали друг другу слово, что ни за что не влюбятся, а то еще придется выходить замуж за такого противного пожарника.
