Лично она давным-давно выбросила из головы эти витиеватые, сквозящие затхлостью библиотек и пафосом безумия, пропитанные старческим маразмом, бесконечные речи учителя об истинной магии, параллелях и предназначении. Глупые теории страдающей от избытка собственного ума горстки людей, которыми желающие, типа Валы или Дира, если хотят, пусть забивают себе головы в душных залах Неймара или в борделях Мары…
Ее красивые, красновато-розовые, подчеркнутые бледностью лица губы искривляются в ехидной ухмылке.
…Пусть тратя свое драгоценное время на речи, письма, трактаты, бессмысленные исследования, пока агенты Митара окончательно не украсили их тела глянцевыми оттисками печатей. У нее, Зиры, найдет куда более важные, куда более нужные, куда более приземленные… ха-х… дела.
Ведь людям не нужны разговоры о магии, томительные думы о судьбе параллелей, пространные размышления о природе тех или иных заклинаний, им нужна безопасность, уверенность, комфорт, тепло, горячий ужин и спокойный сон, надежные защитники, который позаботятся о сохранности мира, суды и законы, которые поддержат порядок и накажут виновных. Им нужны мудрые лидеры, герои, примеры для подражания – люди нового времени, а не маги старого.
Одинокая фигура, объятая бурей. Хрупкий силуэт в окружении неутомимых, белых вихрей, сотканных, собранных из колких, ледяных снежинок. Гулкий свист ветра, разрывающего стройные тени неохотно сгибающихся, резко покачивающихся в разные стороны, не в силах сопротивляться безудержной силе стихии могучих исполинов-сосен где-то там на затянутом рябой пеленой метели горизонте. Бескрайняя чернота неба, безмолвная тишина ночи, бесконечная пропасть мыслей…
Вала стоит в небе, прямо посреди воздушного коридора Первого лабораторного корпуса Неймара окаменевшая, пугающе безжизненная посреди бушующей энергией, свободой, яростью пурги. Тонкие, сухие руки, обернутые шелковистой тканью светлого костюма безвольно опущены, плетьми свисают по бокам истощенного, сломленного усталостью и внутренней болью тела. Глубокие морщины, которым, кажется, уже не суждено разгладиться никогда, резкими, горизонтальными порезами-шрамами расчерчивают бледный лоб. Потемневшие густые волосы с хорошо различимыми прядями беловатой седины неподвижными, мягкими, растрепанными волнами спадают на узкие, сведенные, словно под тяжестью невидимого груза, плечи и сутулую, сгорбленную спину.
Очередная пустышка-ночь, что не принесет ей желанного облегчения в дурмане сна. Очередная непоседа-метель, которая своей безудержной красотой и силой не тронет ее погруженного во мрак скорби сердца.
Сначала родители, потом учитель и, наконец, Нил…
На секунду ей кажется, что она уже не способна больше плакать, что в ее глазах опухших, красных, мутных уже не осталось слез. Однако проходит мгновение, и горячая, соленая капля, нерешительно задержавшись на мокрых полу дугах длинных, темных ресниц, все-таки торопливо сбегает вниз, чуть пощипывая дряблую кожу ее пепельно-серых, впалых щек, даря крупицу тепла и утешения.
Ей никогда не смириться с этим. Никогда не смириться с тем, что она не остановила его. Что не сумела показать, доказать ему, как сильно он заблуждался, полагая, что его магия – лишь проклятие, оружие темного, старого мира, что она – это горе и смерть, а не жизнь.
Не в силах больше молчать, Вала тихим, надрывным шепотом обращается к буре.
Она опускает голову ниже, так что крайние пряди ее волос, медленно перекатываясь через острые контуры плеч, падают на вогнутую внутрь, укрытую тканью одежды грудь, мягко прижимая прохладную поверхность сукна к суховатой коже.
Она хмурится.
Ты и сам знаешь, сколько их и на моей совести. Сколько их на совести каждого из нас. И твоя магия не причина этому. Мы вынуждены были пойти на такое, вынуждены были добровольно переступить через себя, чтобы сохранить равновесие параллелей, чтобы сохранить будущее, мы обязаны были…
Голос, нервно и натружено взвившийся вверх, срывается глухим, свистящим хрипом.
Сейчас, да и всегда, она бы искренне желала шагнуть вслед за ним с той злосчастной башни. Умереть, без магии, слабой и уставшей, сломленной и тоскующей, крохотной песчинкой последнего вздоха растворившись в бесконечности своей почти равнозначной забытью памяти мира. Однако не могла.
Не могла, потому что была магом. Была магом, а уже потом – человеком.
