Сборник глубоко личных стихов, наполненных образами и воспоминаниями из моей жизни. Прошлое, настоящее и будущее тесно переплетаются между строк единым мотивом. Тем самым, который сколько ни силишься забыть, ничего не выходит. Мы все родом из детства и туда зачастую ведут нас неустанно наши взрослые пути.Посвящается моим родителям.
Ковчег
Раскинув руки в стороны света,
Сомкнуть лопатки.
Умом раздета,
Терновая вечность бьётся в припадке.
Покуда блестят изнутри загадки,
В ларец на ключ затворилось лето,
Сигнал санитарный зовёт к ответу:
Все шлюпки в бухты, гаси сигарету.
Не сметь звучать, удержи все тайны:
В гробу своём засыпай хрустальном.
Кивает ветер скрипящим соснам,
Свинцом печатным кренится остов.
Живёт, качаясь в тумане сизом,
Мертвецки пуст, но сердечно полон,
Расплескивает бурю на дне стакана
Ковчег, оставленный без капитана.
Краснеют yгли в запертых вехах,
Гремит цепями
Ангел в доспехах.
Потерянных – в детях сводит путями
И шансы выжить считает ночами.
Курган, сокрушенный напором смеха
Внимает жадно тревожному эху.
Двойным существом образую помеху.
Сказки
Бьется снег о кирпичную стену
И сухие воронки формует.
В безучастье своем справедливы
Ополчённые воздуха струи.
В окруженьи у дня нет ближайших,
Россыпь точек глумится снаружи.
За пределами – жизнь, а в пределе
Сквозь забрало я вижу все хуже.
Кем мне выданы латы забвенья ?
Где герой их достойный потерян ?
Истоптав сто дорог преткновенья,
Волшебству остается он верен.
И стоит, в полынье отражаясь,
Чёрный лес замирающих сказок;
Красна девица в страхе несёт
Полный фартук фальшивых указок.
Пропуская огни без разбора,
Кто тут друг, а кто враг – неизвестно,
Бортовые приборы бастуют,
Не осталось свободного места.
Трутся с визгом о память колеса,
Страховые издержки негодны,
Задымление плотно и в полдень,
Искупленья пути непроходны.
И возносит дрожащие руки,
В пенопласт головой упираясь,
Красна кукла в коробке упрямой,
Кривит рот, от любви заслоняясь.
Нет ответа пустому вопросу.
Чехардою догадок заброшен
Лихорадочный идол покоя;
Диктатурой своею раскрошен.
Ждёт весны, темноту обнимая,
Яркий ветер лоскутного плача,
Заглянёт в купола и увидит
Своему отражению в придачу:
Сто дорог, сто морей, сто историй.
Веерами разложены судьи.
И приносят волхвы наперёд
Ровно тем, кто уверует людям.
Зяблики
Я шагаю вперёд по канату
С измождённым войной механизмом,
Бьётся взор за слепую картину,
Стрелка гнётся грузилом цинизма.
Там внизу, на арене парадной,
В королевстве потрескались кубки,
Пусто в банке консервного замка,
Облезают песцов полушубки.
Ослабели угрюмые мысли,
Голове не сдержать Мономаха,
Жаждой власти облуплены лица,
Короля вызывают на плаху.
Вспоминает он славную пору,
Как рождались, смеялись, любили.
Если Солнце на дно погружалось,
Нам подсолнухи с поля светили.
Мирный запах костра поднимался,
Пока в тени от яблони спишь.
Речью дивною сладкие сказки
Перешёптывал мирно камыш.
Укрывали златые колосья
Волны мягко осенним прибоем,
Чистой линзою взгляд собирал
Урожай баловства и покоя.
Фиолетовый цвет поглощая,
Беззаветно летал над стогами,
Вдруг обрыв. Ты лежишь на земле,
Окружен верстовыми столбами.
Пропускает дыхание сердце,
А задышит ли вновь – неизвестно.
Непреклонный заказчик плодов
косит сам как находит уместным.
Свора псов, обречённых скитаться,
Уж собралась в углу ожидая.
Вниз по лестнице следует путь,
Чью-то явь на столбе распиная.
По спирали заходится морок,
Переполнены ёмкости срока.
Делят дважды, скупая в ломбард
Оскоплённый безбожьем бинокль.
Смотрит прямо король без державы,
Чёрствой ласки бутыль распивая.
Безупречно разнузданы строем
Двое зябликов ровно хромают.
Всё сильнее вонзается штопор,
Вмятый злобой в застрявшую пропасть.
Оставляет следы на губах
Едкий мёд, а на сердце – жестокость.
Отказавшись от трезвого горя,
Сквозь зелёное дно наблюдаю:
Рушит планы слепая порука,
Мертвецу приговор возвращает.
Мутный вечер оставил преграду,
Закрутил плотно краны печали.
Безнадёжно лежит, отвернувшись,
Иссякающий воин скрижалей.
Уклонился сюжет от канона,
Суматошно бездействуют лица.
Дырявый холст, загрунтованный клеем,
Не выносит немые глазницы.
Неповинно отправленный в карцер
В отверженьи лишается сорта.
Был портрет, а теперь – экспонат
В галерее живых натюрмортов.
Мимо резкости фокус настроен,
Очертанья размыл редактурой.
Упразднённой мозайки набор
Конструирует псевдо-фигуры.
Нет движения в толще событий.
Прислонённый к стене разрывает
мощь каната, оставив две нити.
Сладкий рис на столе остывает.
Зеркалами не будет разбужен
Убаюканный светом лампады.
В обесмысленном крове царит
Дух без плоти и плоть без пощады.
И выносят на волю плечами,
Несмиренно считая ступени,
Табуретки уперлись ногами
В хладнокровный асфальт воскресенья.
Надвисает толпа, завывая,
Вторит собственным бедам в запое —
Утонули во множестве криков,
Смотрят прямо лишь зябликов двое.
Тлеют факелы без кислорода,
Разжигая тревожности бремя,
Безутешные вольные птицы
Продолжают полеты в системе.
Монотонно вступает оркестр,
Тишину заглушив предсказаньем.
Облечённый в мелодию стук
Погибает в нагрудном кармане.
В тесном галстуке пришлого сна
Поминальным объят хороводом.
Горсти скорбью комковой дрожат,
Дирижёру не сладить с разбродом.
Я несу погребальные мысли,
Дым отчаяния лег поволокой,
Справедливости нет в коромысле,
Узко движусь в пространстве широком.
С головою укрытое детство
Еле дремлет, свернувшись клубочком,
Веретенный укол обезболил
И сгноил бесполезные почки.
В горьких стёклах атака блеснула,
