Ж-жик... Ж-жик... — с раннего утра до поздней ночи тридцатидевятилетняя старуха, сократив и без того короткое время сна, точно машина во плоти, жмет и жмет на педаль почерневшей, будто смазанной маслом прялки. В емкость для масла, принявшую форму желудка, она два раза в день вливает масло — лапшовый суп — с единственной целью не дать машине остановиться.
Проходит какое-то время, и она вдруг обнаруживает, что эта заключенная в морщинистый кожаный мешок машина из высохших мышц и желтых костей насквозь пропиталась пылью изнеможения. И ее охватывает сомнение.
«Действительно ли имеет ко мне отношение то, что находится внутри? Зачем должна я вот так, без отдыха, нажимать на педаль прялки ради своего нутра, о котором я никогда ничего не узнаю, если незнакомый врач не выслушает меня с помощью резиновых трубок с костяными наконечниками? Если во имя того, чтобы вскармливать гнездящееся во мне изнеможение, то хватит, ты столь велико, что стало уже непереносимо для моего нутра. Ж-жик... Ж-жик... Ох, у меня не осталось сил, я превратилась в ком ваты».
Как раз в то время, когда женщина думала так, сидя под желтым светом тридцатисвечовой лампочки, кончилась шерсть. Она приказывает машине, находящейся внутри кожаного мешка: стой! Однако, как это ни странно, колесо продолжает вращаться, не желая останавливаться.
Колесо безжалостно вращалось, цепляясь за кончик нити, чтобы продолжать прядение. Когда стало ясно, что прясть уже нечего, кончик нити закрутился вокруг пальцев старухи. И тело ее, обессиленное до того, что превратилось в ком ваты, начиная с кончиков пальцев стало распускаться, превращаясь с помощью колеса в пряжу. После того как женщина целиком превратилась в нить, колесо, удовлетворенно скрипнув, наконец остановилось.
«Вы уволили пятьдесят человек, заставив нас работать и за них, и теперь, радуясь, что не стало тех, кто осмеливался открыто говорить о вашем бесчестье, стали заставлять нас работать еще больше и сумели получить пятьдесят миллионов иен. Так что постарайтесь уж повысить нам жалованье».
Сын тридцатидевятилетней старухи, выгнанный с фабрики за распространение этой листовки, и сегодня, ради блага своих бедных товарищей, оставшихся на фабрике, целый день на бумаге для гектографа чертил слова, которые должны стать кислородом для затухающих печей их сердец, целый день с силой водил валиком гектографа, а когда устал до изнеможения, то, прикрыв полуобнаженное тело газетой, лег у ног матери, ж-жик... ж-жик... нажимавшей на педаль прялки, и уснул, но когда жужжание сменилось скрипом, он вдруг открыл глаза и в ту же секунду увидел ярко-красный кончик ноги, торчавший из-под черной одежды. Он все тянулся и тянулся, втягиваемый сквозь маленькую дырочку прялки.
— Мама!
Пожилой сын молодой старухи сидел, изо всех сил сцепив пальцы, так что даже ногти посинели. Неожиданно ему пришло на память, что, всякий раз встречаясь с тем, о чем даже подумать было невозможно, встречаясь с тем, что даже невозможно было почувствовать сердцем, он обдумывал и прочувствовал вот так, сидя со сцепленными пальцами. Прочувствовав сполна все, что могло просочиться между пальцами, он снова лег, укрывшись вместо газеты рабочей одеждой лишившейся нутра старухи. Таков физический закон существования, не позволяющий ничего изменить, не позволяющий спастись от волн моря усталости. Когда он, не имея ничего, кроме цепей, от которых нужно освободиться, хотел спать, ничто не могло помешать ему.
Следующий день начался со звука шагов соседки, такой же бедной. Она пришла, чтобы забрать нитки, которые прошлым вечером спряла старуха. Связав из них свитер, можно будет хотя бы получше накормить семью из пяти человек, на что одного заработка мужа никак не хватает.
— Матери нет дома? Куда же она ушла в такую рань? И нитки не смотала. Тяжелое положение. Но я очень тороплюсь, так что возьму как есть. Скажи ей и насчет комиссионных.
Пожилой юноша, подавив зевок, снова сел, сцепив пальцы.
— Мне кажется, если вы возьмете нитки, окажетесь в тяжелом положении.
— Окажусь в тяжелом положении, говоришь? Так тебе кажется, говоришь? Очень странные вещи тебе кажутся. Уж не кажется ли тебе, что ты нашел заклинание, которое позволяет питаться воздухом? Только говорить с серьезным лицом о том, что тебе кажется, не стоит.
— Вы правы, положение в самом деле тяжелое, хотя вы этого и не понимаете.
— Ну конечно же, если бы понимала, ноги бы моей здесь не было. Ты не в таком возрасте, чтобы с утра отпускать шуточки в адрес немолодой женщины.
Через три дня из старухи был связан свитер.
Женщина завернула его и вышла на улицу.
На углу улицы, где была фабрика, она взывала к прохожим:
— Купи, браток. Теплый. Ни за что не простудишься.
— Верно, он еще тепленький.
