Внезапно раздался шум. Колонна впереди нас смешалась. Там — японские студенты. У японцев какое-то светопреставление — шум, крики на японском языке! Не успели мы понять, что происходит, японцы восстановили порядок. Мы увидели, как трое милиционеров кого-то уносят. Оказалось, японские студенты опознали одного человека из своей политической полиции. Этот тип из-за угла фотографировал ребят. Большинство этих ребят приехало в Москву тайно. Они мгновенно навалились на подлеца. Мгновенно разнесли на куски его фотоаппарат и, возможно, его самого. А может быть, разбив ему голову и дав в глаз, оставили его в покое. Мы спросили у Петросяна, а он ответил: «Так, просто потрепали немножко», — но глаза его как-то странно смеялись. Мы остановились из-за произошедшего. А затем снова медленно начали выходить на Красную площадь. Женщины, мужчины, московские рабочие, служащие продвигаются мимо нас с обеих сторон под флагами, лозунгами, с детьми на плечах. Это те, кто в 1917 году под стенами Кремля и на Красной Пресне сделал белую Москву царей и купцов Красной Москвой. Я держу Аннушку за руку.
Ахмед грустно улыбнулся. Он вспоминает, как при каждом удобном случае он крепко сжимал Аннушкину руку.
Он заметил, что давно пропустил время обеда. Уже почти два часа. Сегодня он будет есть горячее. Уже сколько времени он тоскует по горячей еде. Тушеная фасоль, густо приправленная красным перцем.
Измаил опять пришел поздно. Положил газеты на одежду Ахмеда, брошенную на табуретке. Прислушался к гулу водокачки.
— Поршень, кажется, наладили.
Он начал раздеваться. Ахмед что-то бормочет во сне.
Первый раз Измаила поймали спустя три года после этой ночи. В 1928 году. Суд был в Измире, а отправили его в диярбакырскую тюрьму. Он просидел два года, вышел. В 1931 году его снова поймали. После суда отправили в тюрьму в Бурсу. Там Измаил познакомился с Нериман. В зале свиданий. Он стоял по одну сторону проволочного заграждения, она — по другую. Нериман приехала из Стамбула повидаться со своим старшим братом, бухгалтером банка Османом, севшим за растрату. Измаил разговаривает со своей матерью, которая стоит рядом с этой юной девушкой. Точнее говоря, кричит, чтобы можно было услышать его слова. По обеим сторонам заграждения толпятся люди и все кричат что есть мочи… Осман-бей указал рукой на Нериман и сказал Измаилу:
— Познакомься с моей сестрой.
Нериман улыбнулась своими черными глазами, еще не до конца утратившими детскость. Измаил помахал ей рукой. Мать Измаила прокричала:
— Мы с доченькой-ханым приехали из Стамбула на одном пароходе, доченька-ханым так уж помогала мне в автобусе, так помогала, благослови ее Аллах!
Нериман улыбнулась. Измаил крикнул:
— Спасибо вам, Нериман-ханым!
— Мы с доченькой-ханым остановились в одной гостинице. В одном номере.
Измаил улыбнулся Нериман. Осман-бей прокричал:
— Я возьму разрешение у начальника тюрьмы, в следующий раз встретимся в комнате главного надзирателя!
До конца свидания Нериман с Измаилом то и дело поглядывают друг на друга сквозь решетку краем глаза.
Измаил сидит в одной камере с Осман-беем. Вместе они съели все угощения, принесенные Нериман и матерью Измаила, — фисташковый лукум (не откуда-нибудь, а от самого «Хаджи Бекира»! — его принесла Нериман), колбаски (не откуда-нибудь, а от самого «Апик-оглу» — их тоже принесла Нериман), баклажанную долму на оливковом масле (ее принесла мать Измаила). В тот вечер Осман-бей, уплетая баклажанную долму, внезапно заговорил об Ахмеде:
— А наш Ахмед поесть любит, Измаил. (Это Осман-бей только что сам выдумал, ведь он не знает, что Измаил и Ахмед знакомы.) В Болу в то время не то что столовой, приличной закусочной-то не было, наш Ахмед все время говорил: «А вот ведь в Стамбуле славятся повара из Болу». Никогда не забуду, как однажды вечером, после того как мы опять осудили одного деревенского толстосума на десять лет, в комнатке над конюшней постоялого двора «Погонщик» я вытащил долму, которую приготовил своими собственными руками еще днем, так что и Ахмед, и Юсуф чуть рассудка не лишились от изумления.
Измаил теперь всякий раз, когда слышал от Осман-бея те же рассказы, которые некогда уже слышал в Измире от Ахмеда, внезапно, самому было не понятно почему, грустнел.
Шесть дней спустя им разрешили свидание в комнате главного надзирателя.
В комнате главного надзирателя стоит железная койка, покрытая казенным одеялом, письменный стол, черная рваная клеенка на котором вся пестрит чернильными пятнами, и три табуретки. На стене висит фалака.[39]
Мать Измаила с Нериман сидят на табуретках, Измаил с Осман-беем сели на койку. Свидание им разрешили на час. Осман-бей рассказывал различные истории: «Когда я был в Германии, в Берлине однажды вечером коммунисты-“спартаковцы”…»; спрашивал у Нериман, как идут дела в школе (Нериман была в Стамбуле учительницей начальных классов), и хвалил Измаила его матери; «Я этих социалистов давно знаю, сам в свое время был замешан в этом деле, не волнуйся, тетушка, это честные ребята, когда-нибудь, как бы то ни было…» — и говорил другие тому подобные вещи.
