Они ушли. Си-я-у вернулся поздно. Я сделал вид, что сплю. Ни о чем не спросил его. Он не стал ложиться. Я встал. Мы обнялись. Он уехал.
— Ему что — тоже отрубили голову?
— Не знаю. Ведь и я вскоре вернулся на родину с Керимом… Дай сигарету…
«А ведь мне совершенно не хочется курить, во рту как будто отрава».
— Отдохни немного. Ты утомился.
— Нет. Я хочу рассказать.
«Почему мне обязательно надо об этом рассказать? Не знаю… Может быть, потому, что сегодня Аннушка всю ночь снилась мне…»
Вечером я пошел к Аннушке. Днем искал ее в канцелярии. На работу она не пришла. Я вошел к ней в комнату. Она лежит на диване.
— Ты заболела?
— Ломает немножко.
Я присел на край дивана.
— Сделать тебе чаю?
— Не хочется.
— Ты, конечно, очень расстроена. Я — тоже. Но их не поймают… Если каждого приезжего будут ловить…
— Прекрати этот разговор…
— Почему ты так грубо разговариваешь со мной?
— Я не грубо с тобой разговариваю.
— Хорошо, пусть так.
Внезапно я спросил — у меня такое всегда бывает: не успев решить, надо ли об этом говорить или нет, я уже сболтну, словно бес толкнул меня в ребро, словно бы я с неба свалился, — так вот, я спрашиваю:
— Вы с Си-я-у гуляли по бульвару?
Она с вызовом посмотрела на меня своими синими глазами, в которых внезапно появилась чернота.
— Мы поехали к Марусе.
— Но Маруся сейчас в Ростове.
— У меня ключ от ее дома.
— Где? Покажи.
Она нахмурила соболиные брови.
— Я обязана перед тобой отчитываться?
— Нет… Почему ты обязана передо мной отчитываться… И что вы там делали?
— Спали.
Будто кто-то воткнул шило мне в оба глаза.
— Что значит «спали»?
— Спали — значит спали. Как мы спим с тобой.
— Ты врешь.
— С чего бы мне врать?
— Зачем же ты это сделала?
Аннушка как-то странно, как-то пренебрежительно, как-то натянуто рассмеялась:
— Может ли быть вопрос глупее этого?
Схватив кепку, я выскочил на улицу. Долго метался по улицам, походил по бульварам, заходил в кинотеатры, да не в один-два, а в четыре-пять. Уходил, не досмотрев фильм до конца.
— Вай, мать ее… Трудное дело, братец мой, — сокрушенно вздохнул Измаил.
— Нелегкое.
— Ну а потом?
— А потом мы с Аннушкой не разговаривали две недели. Всякий раз, когда я ее где-нибудь видел, я убегал.
— А потом?
— А потом однажды вечером она внезапно ввалилась в комнату (после отъезда Си-я-у я взял к себе Керима): «Здравствуйте, ребята». Будто бы ничего не произошло. У меня лицо вытянулось. А Керим ни о чем не знает, но замечает, что я уже некоторое время какой-то нервный.
— Слушай, Аннушка, — сказал он, — что с нашим Ахмедом?
— Не знаю. Ты у него не спрашивал?
— Спрашивал, не говорит.
— Может быть, потому, что правду говорить не хочет. Не все такие любители правды, как ты. (Она коснулась моих волос.) Мы с Ахмедом проведем каникулы на даче у моей тетки. У меня через две недели начинается отпуск. А в университете начинаются каникулы, не так ли, Ахмед?
— Слушай, ты, олух, ты почему скрывал это от меня? — обернулся ко мне Керим. — Я к вам буду в гости приезжать по воскресеньям.
— Конечно, Керимушка, к тому времени и Маруся вернется из Ростова, вместе приедете. Ах да, я совсем забыла… Я ведь пришла за тобой, Ахмед. У меня два билета в Малый.
Когда мы спускались по Тверской, я внезапно остановился:
— Не пойду я в театр. И что за дачу еще ты придумала?
— Я поговорила с тетей. Она даст нам одну комнату.
— Спасибо. Я поеду на университетскую дачу.
— Шагай.
Она взяла меня под руку. Мы идем вниз по улице мимо Елисеевского гастронома. Не разговариваем.
— Ты все дуешься по тому поводу?
— Я человек восточный.
— Разве это такое большое преступление, что я провела всего лишь одну ночь с человеком, который, возможно, идет на смерть, который так крепко меня любит, который так безнадежно меня любит, что я сделала этого человека счастливым на одну ночь?
— Мы в этом вопросе не поймем друг друга, Аннушка. Отпусти мою руку.
— А ты уверен, что я спала с Си-я-у?
Я растерялся. Остановился.
— То и дело замирать на месте — тоже, видно, восточная традиция. Иди, прошу тебя.
— Так спала ты или нет?
— Хочешь — думай, что спала, хочешь — думай, что нет. Разве это имеет какое-то отношение к тому, что я тебя люблю?
— Как же не имеет?
— Я не спала.
— Ты врешь.
— Тогда спала.
— Не своди меня с ума.
— Тогда не спала.
— Так спала она или не спала, а, братец?
— Не знаю, Измаил, так и не знаю.
— А к той Марусе или как там ее ты домой не ездил, не спрашивал?
— Маруся с семьей живет в старом деревянном доме из двух комнат. Вся семья была в Ростове.
— Может быть, она и не спала, просто сказала так, потому что ты ее разозлил. Судя по твоим рассказам, она волевая девушка, с характером. Так что, может быть, и не спала.
Ахмед глубоко вздохнул:
— Это вроде моего бешенства. Может, собака была бешеной, а может, и нет. Может, я должен был поехать в Стамбул, а может быть, и нет. Может, я заболею бешенством, а может…
— Брось ты твердить об этом бешенстве. По твоей физиономии не скажешь, что у тебя может быть бешенство.
— Сегодня двадцать четвертый день. Начерти двадцать четвертую черточку, Измаил.
— Ты это прекращай, братец!
— Говорю же, начерти.
Измаил начертил на двери двадцать четвертую белую черточку.
