Все так же, держа под мышки, Измаила стащили с лестницы. Его ботинки раскачиваются у них в руках. Ноги волочатся по полу, будто перебитые у колен. Все кругом освещено электрическими лампами и зимним рассветом. Открыв дверь на первом этаже, рядом с камерой предварительного заключения, Измаила затащили в каменный мешок. Пол-цементный. На стенах — замызганная известь. Измаила перестали держать. И он повалился на бетонный пол. Его подняли. С большим проворством раздели. На нем остались только кальсоны на штрипках. Измаил держит свои ботинки в руках. Сел на пол, прислонился спиной к стене. На потолке — тусклая лампочка. Ноги болят, словно бы их жгли каленым железом. Полицейские в штатском, забрав одежду Измаила, закрыли за собой дверь на ключ и ушли. А какой холод, какой холод! У Измаила застучали зубы. Он начал хлопать себя по телу двумя руками — так еще делают рыбаки. Голая грудь, живот — все покрыто гусиной кожей. Вай, милый человек, — эти похуже тех прежних будут! В корабельном трюме было хотя бы жарко. Внезапно Измаил заметил, что в камере он не один. Повернул голову. Какой-то человек сидит, как петух на насесте, на чем-то, похожем на ящик из-под апельсинов. Поднятый ворот пальто. Черная, окладистая борода. На голове — берет. Огромными круглыми глазищами он смотрит на Измаила. Измаил подумал: «Это не наш».
— Здравствуй, — сказал.
— Селям-алейкум.
— Помогай тебе Аллах, чтобы все скорей кончилось.
— Спасибо.
— Давно ты здесь?
— Уже неделю.
— За что посадили?
— Оклеветали.
— Ясно, оклеветали, но в чем тебя, братец, обвиняют?
— Якобы мы печатали арабскими буквами Священный Коран и торговали им.[53]
Этот тип не спросил: «А тебя за что посадили?» Закрыл глаза. Измаил попытался встать. Где там! Встать на ноги — все равно что ступить на раскаленное железо. И натекшая в носки кровь запеклась.
— А здесь холодно, братец.
Бородач приоткрыл глаза, смерил Измаила взглядом, закрыл глаза.
Измаил с большим трудом, испытывая острую боль, сел на колени. Вскоре колени замерзли. Он снова сел на ягодицы. Потом внезапно догадался, что нужно сделать, и жутко обрадовался: взял свои ботинки, сел на них.
В камере нет окна.
Измаилу вспомнились черточки, которые в 1925 году чертил на двери хижины Ахмед. Он нацарапал ногтем черточку на известке стены. Первая черточка. Кто же раскололся? Если арестов было так много, как же я не знал заранее? Неужели всего за одну ночь всех взяли?
Дверь открылась. Вошел полицейский, в руках — хлеб и бумажный кулек:
— Я принес тебе покушать, отец!
Человек на ящике открыл глаза. Слез. Подошел и взял хлеб и кулек. Когда вновь устроился на своем насесте, дверь закрылась. Бородач развернул кулек. Маслины.
— Мой сын! — вздохнул.
— Кто?
— Тот, кто принес маслины и хлеб.
— Если у тебя сын полицейский, он тебя быстро вызволит отсюда.
Бородач с набитым ртом проговорил:
— Да что от него зависит? Ведь это — клевета. Такая клевета, что, хоть семь государств объединись в одно, хоть расследуй целых семь недель, все равно до истины не докопаешься.
Доев хлеб и маслины, бородач встал, помочился в поганую жестянку в углу. Взгромоздился обратно.
Должно быть, около полудня дверь снова открылась. Сын бородача принес отцу котлеты, завернутые в лепешку. И бутылку воды. Бородач съел котлеты. Воду выпил. Рыгнул. Спросил у Измаила:
— У тебя что, никого нет из родных? Если тебе с воли еду носить не будут, то ты здесь от голода Аллаху душу отдашь.
— Скорее, я ее отдам от холода.
Должно быть, ближе к вечеру дверь снова открылась. Сын принес отцу вяленое мясо и хлеб. У Измаила засосало под ложечкой. Нериман наверняка что-то приносила. Он громко постучал в дверь. Открыли. Полицейский, но не сын бородача, небритый, щетина — вершок, кривые ноги — как стоит только, диву даешься, спросил:
— Что такое? Чего ты, мать твою, шумишь?
Не успел Измаил ответить, как бородач с ящика подал голос:
— Ваш покорный слуга тут ни при чем, все — этот вот тип.
— Чего тебе надо? — покосился на Измаила полицейский.
— Мне еду никто не приносил?
— Сейчас узнаем.
Дверь закрылась.
— Не надо так стучать. Если тебе приносили еду, то отдадут.
Измаил злобно посмотрел на рожу бородача, ковырявшего в зубах щепочкой — откуда он взял эту щепочку?
Дверь открылась. Очкастый комиссар с другим полицейским бросили Измаилу одежду.
— Мне никто еду не приносил?
— Твоя жена приносила. Мы ее прогнали.
— Почему?
— Можешь несколько дней и поголодать.
Они закрыли дверь и ушли. Измаил еле-еле оделся. А когда оделся и чуть-чуть согрелся, его начало трясти. Трясет так, будто его бьет током.
Ту ночь он провел на своих ботинках. Пальто ему не отдали. Пиджак от холода не спасал. В какой-то момент он проснулся от невыносимой жажды. Бородатый мерзавец храпит, все так же восседая на своем ящике. Измаил подкрался к нему. Разок глотнул воды из бутылки рядом с ящиком, потом — еще пару раз. Потом выпил все.
Наутро его разбудил вопль бородача:
— Ты выпил мою воду!
— Очень уж хотелось пить.
— Тебе есть запрещено, пить — тоже запрещено. Я доложу.
Вскоре дверь открылась, и сын бородача вновь принес хлеб и маслины.
