Полонский посмотрел, посмотрел — и не увлекся.
— Бахвал какой-то, — шепнул он Горынину. — Он же это для меня так старается.
— В том-то и дело, что всегда так! — шепнул Горынин.
— А как насчет качества?
— Первый сорт!
— Интересно… — протянул Полонский и пошел дальше. — Все равно это не для меня, а для киношников, — говорил он.
— Его уже снимали.
— Ну, пусть еще раз снимут.
Возле Данилушкина Полонский задержался и некоторое время с улыбкой приглядывался к нему, прищуривался. Потом стал расстегивать свой планшет с ремешком от старой офицерской планшетки. Он явно собирался рисовать. Но как раз в этот момент прямо к его ногам, прямо как дар с неба, опустился контейнер с кирпичом.
— Поберегись! — запоздало крикнул кто-то.
А Полонский, запрокинув голову, смотрел уже в кабинку крановщицы.
— Вот это да! — проговорил он. — Она что же, нарочно?
— У нее не поймешь, — отвечал Горынин.
Лена-крановщица, чаще называемая Сонной Ленкой, была несколько странным существом. Она могла с ювелирной точностью положить на место плиту перекрытия или марш лестницы, и все это легко и ловко, а в другой раз как будто засыпала там, в своей поднебесной кабинке, и снизу не могли до нее докричаться, пока не подавал своего голоса Алексей Барохвостов. Проснувшись, она дергала кран, проносила груз над самыми головами, и какое-то время на ее работу страшно было смотреть.
— Можешь потом слазить туда, если захочешь, — сказал Горынин, заметив интерес в глазах Полонского. — Оттуда вся панорама стройки…
— Уже хочу! — объявил Полонский.
Данилушкин был забыт или отложен до следующего раза.
Когда Полонский, закинув за спину свой планшет, начал карабкаться по узенькой, с тонкими ступенями-прутьями, игрушечной лесенке вверх, к Сонной Ленке, сердце у Горынина забеспокоилось. Стало боязно, как бы у Полонского не закружилась с непривычки голова, как бы он не оступился где-нибудь и не сорвался. Как бы в этот момент не выкинула чего-нибудь странная крановщица.
— Лена, ты подожди пока что! — крикнул Горынин вверх. Но услышала его Сонная Ленка или нет, было неизвестно.
— А тут покачивает! — сообщил между тем Полонский, поднявшись больше чем наполовину.
— Осторожней смотри! — воззвал к нему Горынин, думая теперь о Вале и ее дочери, которых вот так, ненароком, можно осиротить.
— Ерунда-а! Мы монтажники-высотники и с высоты вам шлем привет! — шалил Полонский.
И наконец вошел в кабину.
Горынин потер шею и повертел головой, чтобы разработать застывший от напряженной неподвижности свой хрустящий, с отложениями солей, шейный позвонок. Затем пошел в контору, все еще не вполне спокойный за Полонского, все еще думая о нем.
«Там он продрогнет, так что надо чайку согреть».
По примеру Людмилы Федоровны он завел у себя в конторке чайник и две кружки…
Чайник вскипел и остыл, а Полонского все не было. Только в обеденный перерыв он спустился вместе с Леной. Горынин услышал, как они переговаривались-перекликались еще там, на кране, и вышел встречать своего забывчивого гостя.
— А вы смелая! — говорил Полонский Лене.
— Вы тоже, — отвечала Лена.
— Я — бывший солдат.
— А я — крановщица.
— И давно?
— Скоро восемь лет. А счастья все нет.
— Такая молодая — и восемь лет на кране?
— Ну, что вы! Я уже старушка. У меня дочка в детский сад ходит.
— А муж не боится отпускать вас на такую высоту?
— Я мать-одиночка.
— Ну и как же тебе живется, мамаша?
«Сразу на «ты»! — отметил Горынин этот быстрый переход и покачал головой. — Лихой сапер! Прямо как в двадцать лет».
В конторке Полонский показал Горынину свои наброски, на которых главное место занимала Лена-крановщица, и открылся, что в его жизни было такое время, когда он собирался написать сто женских портретов и дать через них своеобразный «срез эпохи». Потом он снизил норму до пятидесяти. Но пока что не сделал и десятка.
— Может быть, теперь снова вернусь к этой блажной затее, — сказал он, показывая Горынину свои наброски. — Тут важно еще и то, чтобы были разные профессии.
— Но почему только женщин?
— Я лучше понимаю их и быстрее схожусь.
— Неисправимый Полонский!
