«Французский джентльмен (25 лет) с самыми респектабельными связями, с высшим образованием, обладающий французским дипломом, владеющий английским в совершенстве и обширными общими познаниями, желает РАБОТУ в качестве личного СЕКРЕТАРЯ, попутчика или репетитора. Отличные рекомендации. Адрес А. Р., 25, Лэнгхэм-стрит, Вест-Энд».
«Он делал вид, что сведущ во всем», – говорила Неразумная Дева из «Одного лета в аду». Рембо приукрашивал свою квалификацию. Он лгал насчет своего возраста, диплома и английского. Дом № 25 на Лэнгхэм-стрит был красивым зданием под названием Holbein Mansion («Особняк Гольбейна»), через несколько домов от квартиры Феликса Регаме, который видел молчаливого поэта, прибывшего в Лондон почти два года назад[529]. Комнаты этого неизвестного друга или агента будут подходящей декорацией для того, кто предположительно имеет «самые респектабельные связи».
Чтобы добиться «совершенства в английском», о чем Рембо сообщал в более раннем объявлении, он поместил другое объявление в «Эхо»:
«Молодому парижанину – говорит
Рембо оставил свою комнату на Ватерлоо и вернулся в окрестности своего первого дома в Лондоне. Дом № 40 на Лондон-стрит стоял почти прямо за Хоуленд-стрит, домом на другом конце Кливленд-Мьюз. Это был более дорогой район, и комната была еще более тесная, чем обычно[531].
Никто не искал репетитора или компаньона по путешествию, не говоря уже о личном секретаре. К концу июня Рембо заболел, на этот раз достаточно серьезно, чтобы его положили в больницу[532].
И снова был достигнут момент инерции, описанный в «Воспоминании», – челн неподвижен, его крепко держит якорь на цепи:
В начале июля он направил заискивающее письмо в Шарлевиль. Не могла бы мама приехать в Лондон?..
Мелькающие образы «Озарений» вызывают состояние ментального потока, вызванного повышенной температурой. Как должен вести себя разум Рембо, когда он болен? В инертном теле мощное воображение не обязательно будет утешением. Даже более радостные «Озарения» иногда застывают в каком-то апокалипсическом унынии.
«Тропинки суровы. Холмы покрываются дроком. Неподвижен воздух. Как далеки родники и птицы! Только конец света, при движенье вперед»[533].
Женские фигуры, которые появляются в стихах в прозе Рембо, связаны не только с любовью, но и с малодушным спасением[534]. Комфорт рассматривается как позорный наркотик, но обречение себя на мучения – горькая альтернатива без надежды на божественное вознаграждение:
«Возможно ли, чтобы Она мне велела простить постоянную гибель амбиций, чтобы легкий конец вознаградил за годы нужды, – чтобы день успеха усыпил этот стыд за роковую неловкость?
(О, пальмы! Сверканье брильянта! – О, сила! Любовь! – Выше славы любой, выше радости всякой! Как угодно, повсюду – демон, бог это Юность моя!)
Чтобы случайности научной феерии движения социального братства были так же любимы, как возврат к откровенности первой?
Но в женском обличье Вампир, который превратил нас в милых людей, повелевает, чтобы мы забавлялись тем, что он нам оставил, или в противном случае сами бы стали забавней.
Мчаться к ранам – по морю и воздуху, вызывающему утомленье; к мукам по молчанью убийственных вод и воздушных пространств; к пыткам – чей смех раздается в чудовищно бурном молчанье»[535].
Несколько дней спустя пришло письмо из Франции. Мадам Рембо была уже в пути.
Скоро все опять придет в норму.
