Жизнь Рембо полностью

Следующий поступок Рембо настолько шокировал всех тех, кто ценит литературный труд, что сведения о нем либо искажены, либо не упоминаются вообще. Собственный отчет Рембо, написанный для консула в Адене, вполне ясен: «Лабатю писал Memoirs (мемуары). Я собрал 34 тома из них, в 34 тетрадях в доме вдовы, и, несмотря на проклятия последней, предал их огню. Это, как мне объяснили, было огромным несчастьем, потому что в бумагах описание сделок перемежалось признаниями, которые, после беглого прочтения, показались мне недостойными серьезного расследования».

Несомненно – сожжение тетрадей Лабатю было несчастьем, потому что, как указывал один историк Восточной Африки, воспоминания Пьера Лабатю были важным документом в истории современной Эфиопии[781]. Самого Лабатю уничтожил рак, его посмертное существование было разрушено Артюром Рембо.

Презрительный термин «признания» предполагает тот самый вид лживой литературы, какую Рембо высмеивал в своем письме «ясновидца». Еще одно достойное жалости эго предано пустоте. Если такой шедевр, как «Одно лето в аду», был уничтожен, зачем сохранять «идиотский» бред Лабатю? Все чувства подлежат изъятию. «Грязная сучка» Лабатю (как Рембо называл вдову) появляется в его отчете как дикарская карикатура преданности и привязанности – скорбящая жена, цепляющаяся за подштанники мужа.

Затем косяком пошли кредиторы Лабатю. Зашел один из королевских генералов и «уселся пить мой tedj»[782]: «При виде мула, жующего траву, раздается крик: «Вот мул, которого я дал Лабатю!» […] Я послал благородного разбойника словами: «Иди к королю!» – что равнозначно «Иди к черту!».

В действительности Рембо оплатил некоторые настоящие долги: «Так как эти бедные люди были всегда добросовестными, я позволил себе засомневаться и заплатил». Он даже выплатил жалованье вдовам слуг, которые умерли по дороге из Таджуры.

«Однако весть о моих добродетельных поступках распространилась далеко и широко, и отсюда и оттуда появилась целая череда, целая банда, целая орда кредиторов Лабатю с рассказами, от которых стынет кровь в жилах. Это произвело изменение в моем доброжелательном нраве, и я решил поспешить в Шоа. Насколько я помню, утром дня моего отъезда, когда я уже рысью скакал на северо-северо-восток, я увидел представителя жены приятеля Лабатю, который внезапно выскочил из кустов, требуя во имя Девы Марии 19 талеров; а потом с голой скалы спрыгнуло какое-то существо в накидке из овечьих шкур, чтобы спросить, заплатил ли я его брату 12 талеров, которые у него позаимствовал Лабатю, и т. д. и т. п. Я крикнул этим людям, что они опоздали!»

После поспешного перехода через горы Рембо повернул на юго-запад к тому, что теперь является главной дорогой к северу от Аддис-Абебы. На территории Шоа путешествие было менее мучительным. Любого, кто не смог предоставить еду королевскому каравану, арестовывали и наказывали.

Три дня спустя, 7 апреля 1887 года, он прибыл в новую столицу Менелика.

Столица Энтотто располагалась на голом холме и представляла собой несколько сотен глинобитных хижин, разбросанных среди пней, – это было все, что осталось от великолепного кедрового леса. На вершине холма, окруженный тремя рядами частокола, стоял дворец Менелика с соломенной крышей. Энтотто была домом для нескольких тысяч абиссинцев и горстки европейцев – каких-то странствующих жертв кораблекрушения, спившегося француза-чернорабочего, который выпрашивал у Рембо пару ботинок, и нескольких предприимчивых молодых специалистов, среди которых выделялся швейцарский инженер, главный советник короля Менелика по вопросам внешней политики Альфред Ильг.

Рембо обосновался в одной из хижин и стал ждать короля. Несколько дней спустя о возвращении Менелика возвестил оглушительный вопль египетских труб, украденных из Харара, «за ним следовало его воинство с трофеями, среди которых было две пушки Круппа, влекомые каждая восемью десятками человек».

Менелик вел дела перед своим устрашающим аляповатым портретом, для которого он позировал в компании двух львов. Он сидел на диване, облаченный в черный шелковый бурнус, в окружении подушек и придворных. Переговоры прошли быстро и успешно – не так, как видно из отчета Рембо французскому консулу:

«Менелик изъял товар и заставил меня отдать его по сниженным ценам, запрещая мне торговать в розницу и угрожая отправить его обратно к побережью, за мой счет! Он выдал мне единовременно 14 000 талеров за весь караван. […]

Преследуемый бандой лжекредиторов Лабатю, на чьей стороне всегда был король… я опасался остаться ни с чем и решил оставить Шоа».