Существует, однако, достаточно доказательств, чтобы выявить тенденции в творчестве Рембо, которые соответствуют линии научного исследования Шарля Кро. Эта тенденция редко ассоциируется с Рембо, так как она противоречит грандиозному повествованию истории литературы: отчасти для педагогических целей французских поэтов XIX века часто описывают как «освободившихся» от «ограничений» стихосложения до тех пор, пока однажды, в середине 1880-х годов, после просмотра последнего оставшегося правила, они стремглав помчались в непаханое поле свободного стиха. Можно ожидать, что это относится и к Рембо, ведь нарушения всяческих правил было целью его жизни и творчества, неправильность, нестандартность была чуть ли не главным требованием в его системе ценностей. Для подтверждения этого положения стоит воспользоваться прозаичным инструментом – статистикой, чтобы утвердить его в нашем сознании.
Как бы то ни было, но после «писем ясновидца» стихи Рембо стали не менее, а более профессиональными. Его рифмы стали точнее – эффект, которого невозможно достичь случайно. После того как он принял решение стать провидцем, он перестал писать неправильные сонеты и выбрал более строгую традиционную форму. Редкие примеры нарушения правил (единственное число рифмуется с множественным, слова растягивает цезура) были относительно неглубокими – это, скорее, просодические модные аксессуары, призванные показать, что он – представитель авангарда.
Правильный стих Рембо и неправильное поведение были частью одного плана. Это не было возвратом к тюремной камере традиции; это была еще одна попытка обрубить цепь с гирей личности. Чтобы разрешить рифме определять смысл фразы, иррациональному импульсу воздействовать напрямую, а сну – диктовать стихотворение, нужно было позволить себе на мгновение стать другим человеком. Этот принцип творения стиха Рембо в своем письме к Изамбару именует «объективной поэзией». Эта поэзия выходит за рамки индивидуальности, поскольку она основана на научных принципах.
Такой системный подход к жизни и искусству сделал Рембо невыносимым соседом по комнате. Его беседы были спорадическими и непристойными, хороших манер для него не существовало. В первое же утро в лаборатории, проснувшись, он обнаружил, что уборщица Кро выполняет исполинскую задачу – начищает до блеска его сапоги. Он забрал их, натянул и поспешил на улицу, прошелся по сточным канавам и лужам, вернулся, уселся на кровать, закурил трубку и принялся покрывать плевками все еще отвратительно чистую обувь до тех пор, пока она не стала приемлемо грязной снова. На следующий день Кро с изумлением заметил в зеркало, как Рембо подкрадывается к нему с чем-то острым в руке[231].
Это было нечто большее, чем юношеские крайности, свидетелем которых был Делаэ в Шарлевиле. Однажды во время пребывания в ночном кафе на площади Пигаль под названием Rat Mort («Дох лая крыса») Кро вернулся из уборной и обнаружил, что его напиток проявляет странную химическую активность: Рембо позаимствовал немного серной кислоты в лаборатории[232]. Позже он рассказывал Матильде о другом «эксперименте» Рембо: «Мы все трое были в кафе Rat Mort – Верлен, Рембо и я. Рембо сказал: «Положите руки на стол. Я хочу показать вам эксперимент». Думая, что это шутка, мы сделали, как он просил. Затем он вытащил из кармана открытый перочинный нож и порезал запястье Верлена довольно глубоко. Мне удалось убрать руки как раз вовремя, и я не был ранен. Верлен ушел из кафе со своим зловещим другом и получил еще две колотые раны в бедро»[233].
Жестокие шалости Рембо, как и его стихи, допускают различные интерпретации. Возможно, он испытывал дружбу Кро или даже выражал привязанность в манере, известной мальчикам, которые уклоняются от прямого физического контакта. Для Рембо его садизм был «экспериментом». Повседневная жизнь была слишком медленной и неинтересной. Человеческие существа были более интересны в экстремальных условиях – и не только человеческие существа. 18 октября, в первый же вечер премьеры пьесы, его заметили на бульваре возле театра, когда он вдувал дым из своей трубки в ноздри лошади извозчика[234].
Идея о том, что Рембо упражнял свое чувство юмора, не пользовалась популярностью, хотя предположительно, если и было что-то смешное в нарушении правил, мало что могло бы быть более забавным, чем попытка убийства с намеком на гомосексуальную страсть. Поножовщина в кафе «Дохлая крыса» была первым публичным выступлением одного из великих комических дуэтов литературы.
