С детства мне внушали, что моя смерть запрограммирована, и я более или менее смирился с этим, – а как еще отнестись к данности, против которой мы бессильны? Я приготовился к неизбежному, навел прицел на последний рубеж своей жизни, за которым, как сказал бы Ромен Гари, любой билет недействителен. И вот марафон близится к концу, мне осталось пробежать всего двести метров, но тут кто-то срывает финишную ленточку и меняет правила, теперь надо пробежать не сорок два километра сто девяносто пять метров, а пятьдесят километров, или шестьдесят, или восемьдесят, или еще больше.
У меня впереди вся жизнь. А я не подготовлен.
Сегодня в 11:30 зайдет парень из агентства, чтобы проверить состояние квартиры.
Я упаковал вещи в коробки, и коробок оказалось многовато. Не думал, что в студии площадью двадцать восемь метров у меня накопится столько ненужного барахла. Впрочем, некоторые коробки остались не распакованными с предыдущего переезда, то есть в них были вещи из старой квартиры. Я тогда запихал их на шкаф, и сейчас уже не помню, чем они набиты. Наверно, я все их выкину. Если эти вещи не понадобились мне в последние два с половиной года, скорее всего, не понадобятся вообще…
Насардин и Пакита пришли помочь мне с переездом. И сказали, что я могу жить у них столько времени, сколько понадобится. У них есть гостевая комната, где пока еще нет мебели, и она сейчас никому не нужна, потому что все их друзья живут в двух шагах. Надо только поставить там мою кровать, и все будет отлично.
Я принял приглашение, но сказал, что поживу у них только несколько дней.
Их домик далеко за чертой города, оттуда сложно выбираться, ведь машину я продал, а главное, в моем возрасте уже не живут у папы с мамой. Нет, все в порядке, я их обожаю. Но после того как Пакита поделилась со мной своей догадкой, она все время глядит на меня с глубокой печалью, а Насардин, боясь вызвать поток слез (ее или моих), обращается со мной очень осторожно, словно у меня ожог третьей степени.
Если коротко, мое несчастье можно описать в двух словах: я жив.
Насколько я знаю, это не смертельно.
Кое-что из мебели я успел продать до своей предполагаемой кончины. Остальное имущество отдал Паките и Насару, как было предусмотрено в моем завещании. Это были диван-кровать в идеальном состоянии и небольшой квадратный столик со стульями из шведского магазина, а также компьютер, книги и все мои DVD.
Узнав, что стулья причитаются ей по наследству, Пакита утирает слезу. И вздыхает:
– Как подумаю, сколько раз я на них сидела!..
Затем, словно делясь воспоминаниями детства, добавляет:
– Я заходила к тебе выпить кофе, помнишь?..
– Смутно. Кажется, в последний раз это было… десять дней назад?
Пакита удрученно качает головой:
– А мне и в голову не приходило, что на днях ты должен умереть!
– Перестань, Пакита! – говорит Насардин, борясь с охватившим его волнением.
Пакита издает тихий стон, затем разражается рыданиями.
Я обнимаю ее, целую в щеку и говорю:
– Ну-ну, я ведь жив, сама видишь…
– Знаю, знаю, это глупо, но мне так странно, что ты уезжаешь из своей квартиры… И потом, твои рассказы про дни рождения… От всего этого я совсем потеряла голову…
Пакита делает глубокий вдох, хватает столик, отрывает его от пола движением бедер, как тяжелоатлет штангу, и выносит из комнаты со словами:
– Ладно, должен же кто-то это сделать.
И еще:
– Пойду отнесу в машину.
Затем на ходу бросает Насару:
– А ты бы пока заклеил скотчем оставшиеся коробки, вместо того чтобы торчать тут столбом!
Я выхожу вслед за ней, неся два ящика с книгами. Мы укладываем все в багажник «тальбо», я поднимаюсь в квартиру, а Пакита по собственной технологии расставляет коробки так, чтобы занимали меньше места.
Насардин по-прежнему стоит, прислонясь спиной к буфету и скрестив на груди руки, и задумчиво разглядывает кипу коробок, которые еще высятся на середине комнаты.
Когда я вхожу, он смотрит на меня и спрашивает:
– А куда ты от нас собираешься ехать?
– Если я отвечу «никуда», ты ведь не поверишь, правда?
Он мне подмигивает.
