Пакита расстроена. У нее нет детей, и это ужасная несправедливость, потому что сердце у нее поистине материнское. Вот почему сейчас, несмотря ни на что, она ставит себя на место моей матери и приписывает ей свои собственные чувства. Она выбивается из сил, стараясь убедить меня в своей правоте, пускает в ход все слова, какие только знает:
– Ты должен поговорить с матерью. У людей не может быть нормальных отношений, если они друг с другом не разговаривают. Ты ничего не знаешь о ее жизни. А раз не знаешь, не имеешь права ее осуждать.
Еще чуть-чуть – и Паките удастся заронить в меня сомнения.
Может, я и правда должен попытаться встретиться с матерью? Но если мы увидимся, что я ей скажу?
Мы абсолютно чужие друг другу люди, причем я знаю ее еще меньше, чем она меня, поскольку тетя Жизель вроде бы что-то рассказывала ей обо мне.
Моя мать – это ничто, зияние, пустота.
Я не узнал бы ее, даже если бы мы встретились на улице – что уж говорить о свидании в тюрьме? Я видел ее только на фотографиях, где ей нет еще и двадцати трех лет. Отец успел основательно почистить все альбомы. Сейчас ей за шестьдесят, наверняка она разжиревшая, вся в морщинах, под глазами мешки, волосы вылезли, здоровье подорвано алкоголем, наркотиками и проституцией, тело покрыто уродливыми, выцветшими татуировками.
Я посмотрел в интернете, за какие преступления дают тридцатилетний тюремный срок. И пришел в ужас. Убийство, отравление, акты варварства, вооруженное ограбление, вымогательство, похищение или незаконное лишение свободы, и это еще не самое худшее. По статистике, в общем числе преступников, отбывающих заключение, доля женщин составляет менее четырех процентов, а это значит, что моя мать, скорее всего, душевнобольная. Опаснейшая психопатка. Я должен радоваться, что она меня бросила.
Одно несчастье спасло меня от другого.
– Да, но все-таки… – не сдается Пакита.
Она смотрит на меня взглядом наказанного ребенка. И мне начинает казаться, что я – последний мерзавец.
Я перевожу взгляд на Насара. Он качает головой, словно хочет сказать: «Вообще-то она не так уж и не права»…
Боюсь, придется их огорчить: я не меняю своих решений. Сказал, что не поеду в Ренн, – значит, не поеду.
Охранник тюрьмы любезен, как цепной пес.
Я назвал ему свою фамилию, адрес, цель посещения, даже предъявил удостоверение личности, но он все еще сверлит меня подозрительным взглядом. И отводит глаза только затем, чтобы опасливо взглянуть на фургон, припаркованный прямо перед его будкой.
За рулем сидит Насардин, он на предельной громкости слушает песню Шерифа Хеддама и неотрывно смотрит вдаль, у него трехдневная щетина и вызывающе арабская физиономия.
Охранник рассматривает его с профессиональным недоверием ровно столько времени, сколько нужно, чтобы мысленно составить фоторобот, потом снова переключается на меня.
В нем чувствуется настороженность.
Я повторяю:
– Мне сказали, что здесь находится моя мать.
Он опять таращится на меня, и от его взгляда во мне вспыхивает чувство вины. Не могу сказать, чем именно я провинился, но, по-видимому, чем-то серьезным.
– «Сказали»? Кто вам сказал?
– Моя тетя.
– Ваша тетя?
Интересно, долго он будет повторять за мной? Но я не сдаюсь:
– Да, моя тетя.
Он ждет продолжения.
Я излагаю приемлемую версию своей биографии: с детства жил за границей, все связи с семьей оборваны, вернулся во Францию только три дня назад, не знал, что мама здесь, а тетя мне…
– …Да, понятно. В каком отделении находится ваша мать?
– Что?..
– В следственном изоляторе или в пенитенциарном центре?
– Э… Хм… Не знаю.
Я уже жалею, что поддался на уговоры Пакиты, растаял от ее проникновенного голоса: «Подумай, зайчик, она же все-таки твоя мама!.. И ведь Ренн это не так уж и далеко, давай съездим, проветримся». – Как ее зовут? – Охранник явно раздражен.
– Катрин Негруполис.
– Диктуйте по буквам. Н… Е… Г… Подождите, не так быстро… Р… У… Скажите, эта дама с вами?
Я оборачиваюсь. Напротив будки стоит Пакита – в мини-юбке, шубке из искусственного меха под леопарда и ботфортах. Она размахивает руками в знак приветствия и зазывно улыбается.
– Да, мы с ней друзья.
– Она не может заниматься этим здесь. Скажите ей, или я сейчас же вызову полицию.
Вздохнув, он цедит сквозь зубы:
– Ловить клиентов перед воротами тюрьмы черт возьми, в каком мире мы живем!
Затем добавляет погромче:
– И скажите этому месье, чтобы он убрал свой фургон, перед проходной парковаться запрещено. Тут вам не каток и не боулинг.
Я делаю знак Насардину, чтобы мигом отогнал машину подальше, и иду объяснять Паките, что строить глазки тюремным охранникам категорически запрещается.
Пакита удивлена:
– Я не строила глазки! Я приглашала его подойти за блинчиком. Спроси, какие он больше любит. Я принесу прямо в будку, если ему нельзя оттуда вылезать.
Я отвечаю, что это не очень удачная идея, поскольку тюремным охранникам нельзя не только вылезать из будки, но также и лакомиться блинчиками, и что, если она не оставит его в покое, он может разозлиться.
– Может, тогда лепешку из гречневой муки? Если он сладкое не любит?
– Нет, и лепешку не надо.
Пакита разочарована.
