Нам пришлось, как это ни прискорбно, позаботиться об удалении Брэнвелла. Он постоянно находился в прострации или горько каялся, и никому не было от него покоя. В конце концов мы были вынуждены отослать его отсюда на неделю, попросив присмотреть за ним чужих людей. Сегодня утром он прислал письмо, в котором выражает нечто вроде раскаяния… но, пока он остается у нас, я не жду спокойной жизни в этом доме. Боюсь, нам всем надо готовиться к утомительному и беспокойному времени. Когда я уезжала от тебя, у меня было острое предчувствие, что меня ждет нечто крайне неприятное.
Дела у нас идут как обычно: не слишком радостно в том, что касается Брэнвелла, хотя его здоровье и отчасти настроение в последние дни стали получше, поскольку он теперь
Я не писала некоторое время, поскольку не могла сообщить ничего хорошего. Надежды на выздоровление Брэнвелла очень слабы. Иногда мне кажется, что он уже ни на что не годится. Последние потрясения сделали его совсем безрассудным. Остановить Брэнвелла в осуществлении его пороков может только полное отсутствие средств. Однако надо надеяться до последнего, и я пытаюсь это делать, хотя по временам любая надежда на лучшее кажется мне ложной.
Я так надеялась, что смогу пригласить тебя в Хауорт. У Брэнвелла появилась возможность получить место, и я ждала только, что его усилия увенчаются успехом, чтобы сказать: дорогая ***, приезжай к нам в гости. Однако это место (секретаря при железнодорожном комитете) отдали другому. Брэнвелл по-прежнему остается дома, и, пока
Ты хорошо сказала – по поводу ***, – что ни одно страдание не может быть так ужасно, как боль разлуки. Увы! Правота этих слов подтверждается ежедневно. *** и *** ведут жизнь тяжелую и утомительную в ожидании их несчастного брата. Как печально, что те, кто сам не согрешил, должны так жестоко страдать.
Так окончился 1845 год.
