Жизнь Шарлотты Бронте полностью

Мистеру Дж. Г. Льюису, эсквайру

18 января 1848 года

Дорогой сэр,

должен сделать еще одно замечание, хотя и не хотел снова Вас беспокоить так скоро. Я склонен и согласиться с Вами, и кое-что возразить.

Вы поправили мои грубые замечания относительно ведущей писателя «силы». Очень хорошо, я принимаю Ваше определение того, в чем должно выражаться воздействие такой силы, и признаю мудрость Ваших правил, позволяющих регулировать ее влияние.

Но что за странный урок преподаете Вы мне вслед за этим? Вы говорите, что я должен примириться с тем обстоятельством, что «мисс Остин не является поэтессой и у нее нет ни „сантиментов“ (Вы презрительно берете это слово в кавычки), ни красноречия – ничего из восхитительных поэтических восторгов». Затем Вы добавляете, что я должен «признать ее в числе величайших художников, величайших портретистов человеческих характеров и одной из писательниц, лучше всех умеющих направить свои художественные средства к выбранной цели».

Только с последним пунктом я и готов согласиться.

Возможен ли художник, творчество которого лишено поэзии?

Тот, кого я назову – буду склонен назвать – великим художником, не может быть лишен Божественного дара. Но мне кажется, что под поэзией Вы понимаете нечто иное, чем я, судя по слову «сантименты». Именно поэзия в том смысле, в каком я понимаю это слово, возвышает мужеподобного Жоржа Санда и делает из чего-то грубого нечто божественное. Именно «сантименты» в моем смысле этого понятия – чувства, ревниво оберегаемые и скрываемые, но подлинные, – убивают злобу грозного Теккерея и превращают то, что могло быть едким ядом, в очищающий эликсир.

Если бы Теккерей не лелеял в своем большом сердце глубокого чувства подобного рода, ему доставляло бы радость уничтожать людей, в то время как на деле он, как мне кажется, желает их только исправлять. Мисс Остин, лишенную, по Вашим словам, «сантиментов», лишенную поэзии, но, возможно, тонко чувствующую и умеющую отражать реальность (именно реальность, а не правду жизни), великой назвать нельзя.

Я готов принять на себя гнев, который вызовет у Вас это письмо (ведь я позволил себе усомниться в совершенстве Вашей излюбленной писательницы), но надеюсь, что буря пройдет мимо. Тем не менее я намерен, как только позволят обстоятельства (не могу сказать, когда именно это произойдет, поскольку мне недоступны передвижные библиотеки), внимательнейшим образом прочитать все сочинения мисс Остин, как Вы мне советуете. <…> Вы должны простить меня за то, что я не всегда думаю, как Вы, и позволить мне остаться искренне Вашим