Однако состояние Эмили стремительно ухудшалось. Я помню, как вздрагивала мисс Бронте, припоминая ужас тех дней. Она отправилась на пустоши и долго бродила по ложбинам и оврагам, чтобы отыскать цветущий вереск. Ей удалось найти только одну веточку, уже увядшую, и она принесла ее сестре, однако по затуманенным и безразличным глазам Эмили было понятно, что она не узнает его. Как бы там ни было, Эмили до самого последнего мига держалась своих привычек и независимости. Она не позволяла никому ухаживать за собой. Любая попытка нарушить этот запрет возрождала в ней прежний суровый дух противоречия. Как-то раз в декабре, во вторник, Эмили поднялась с кровати и оделась, как одевалась обычно, хотя теперь ей приходилось много раз останавливаться. Однако она все сделала сама, а затем даже попыталась заняться шитьем. Служанки смотрели на Эмили и по ее громкому прерывистому дыханию, по блеску глаз понимали, что ее ждет. Однако она продолжала работать, а Шарлотта и Энн, хотя и исполненные невыразимого ужаса, почувствовали, что возник крошечный проблеск надежды. Этим утром Шарлотта написала следующее, возможно прямо в присутствии умирающей сестры:
Мне следовало написать тебе раньше, если бы я могла высказать хоть одно слово надежды. Однако ее нет. Она слабеет с каждым днем. Мнение врача было высказано слишком туманно, чтобы принести какую-либо пользу. Он прислал кое-какие лекарства, но она не станет их пить. Никогда в моей жизни не было столь мрачных минут. Я молюсь, чтобы Господь укрепил нас всех. До сего момента Он посылал нам эту благодать.
Утро сменилось полуднем. Эмили стало хуже: она могла только шептать в промежутках между тяжелыми вдохами и выдохами. Теперь, когда было уже слишком поздно, она сказала Шарлотте: «Если ты пошлешь за доктором, я его приму». Около двух часов дня она умерла.
