Понимая, что гнев застилает ей глаза, я выразил протест: она рассердилась на жесткость и честность рецензии, которая, разумеется, была продиктована настоящим восхищением и истинной дружбой; за всеми замечаниями в ней слышится голос друга.
Ответом послужило следующее письмо:
Дж. Г. Льюису, эсквайру
Мой дорогой сэр,
я объясню Вам, почему меня так задела рецензия в «Эдинбургском вестнике». Дело не в остроте замечаний, не в жесткости критики и не в том, что похвалы оказались весьма скупы (я действительно считаю, что Вы похвалили меня именно в той мере, в какой я этого заслуживаю). Дело в том, что мне хотелось бы услышать критические суждения обо мне как
В рецензии есть несколько совершенно неверных пассажей.
Однако при всем том я не буду держать на Вас зла; я знаю Ваш характер: в нем нет ни зла, ни жестокости, хотя Вы часто обрушиваетесь на тех, чьи чувства не созвучны Вашим. В моем представлении Вы одновременно и восторженны, и неумолимы, и проницательны, и беспечны; Вы многое знаете и многое открываете для себя, но при этом так торопитесь поделиться наблюдениями, что не даете себе времени задуматься о том, как Вашу опрометчивую риторику воспримут другие люди. И даже если Вы знаете, как они воспримут, Вас это не тревожит.
Тем не менее жму Вашу руку. В Вашей статье есть превосходные наблюдения, Вы умеете быть щедрым. Я все еще сержусь и полагаю, что сержусь правильно. Но это недовольство грубой, а не бесчестной игрой. Остаюсь искренне Ваш – с определенным уважением, но более с досадой
Мистер Льюис пишет: «Тон этого письма весьма высокомерен». Однако я благодарна ему за то, что он позволил опубликовать документ, столь характерный для определенной стороны личности мисс Бронте. Ее здоровье было не в порядке в это время. Передавая свою сердечную печаль, она с грустью пишет:
