Поезд проезжал через Бронкс. За окном потянулись новостройки, уродливые кирпичные коробки, битком набитые людьми. Ни один человек, будь он черный или белый, не должен жить в таких условиях. Ближе к рельсам жались старые, пяти-, шестиэтажные дома, смотрели мертвыми глазами пустых окон. Наплыла огромная физиономия, выведенная яркими красками на рассыпающейся стене. Казалось, на безлюдных улочках вот-вот взвоет полицейская сирена, но нет, ни звука, только перестук колес под полом вагона.
Поезд нырнул в туннель. Сердце билось все чаще. Успокойся, велела она себе. Твой родной город, город, где живут твои дети. Бояться нечего.
Лампы в вагоне замигали и погасли. Они вынырнули навстречу убогому электрическому свету фонарей. Люди начали потихоньку собираться. Поезд остановился.
Перебросив ремешок сумки через плечо, Молли вышла вместе со всеми из поезда и поднялась по пандусу.
И вот она снова в городе своего детства. В те времена все носили шляпы, и Центральный вокзал был крупным транспортным узлом. Надо же, потолки по-прежнему красят в небесный свет и звездочками украшают. Молли шагала через огромное помещение вокзала, чувствуя себя более уверенной, словно к ней вернулась молодость и вся жизнь впереди. И тут она заметила, что люди вокруг разговаривают сами с собой.
Не сумасшедшие старые негры, каких она видела двадцать лет тому назад – белые, хорошо одетые мужчины и женщины непрерывно общались с новомодными маленькими телефонами. Что-то вроде транзисторов, а у некоторых вообще один только провод с наушником. Они говорили, говорили, говорили. Говорили-говорили-говорили. О чем можно столько болтать? Неужели им всем есть, что сказать друг другу?
Молли фыркнула, поражаясь чужой глупости. Машинально сунула палец себе в ухо и громко заговорила: «Алло? Только что сошла с поезда. Я на Центральном вокзале. Не поверишь, сколько тут народу. Как в старые времена».
Никто и внимания не обратил на сумасшедшую старуху, общающуюся с собственным пальцем.
– Чего ты боишься? – спросила она свой палец. – Замечательный город. Жизнь так и кипит. А ты, Молли Дойл, ты – спятила.
Убрала руку от уха и рассмеялась. Пошла дальше упругим шагом. Вот она полюбуется на физиономии своих многомудрых детишек, когда те увидят: трусиха-мать выбралась-таки на их праздник.
– Вы любите свою жену и дочь, не так ли? – «подкинула идею» доктор Чин.
Кеннет промедлил с ответом:
– Ну да.
– Я и не говорила, будто вы их не любите, – мягко уточнила Чин. – Я стараюсь выявить безусловно значимые для вас ценности.
Пятница, пять часов, Кеннет снова сидит на кушетке в кабинете на Западной Десятой, сцепив холодные руки на коленях.
– Я люблю свою семью, – оправдывается он. – Порой я бываю не слишком хорошим мужем или отцом, но я же стараюсь.
– Вы что-то делаете для них? Делаете что-то вместе с ними?
– Конечно. То есть – я уже не главный добытчик. В своей юридической конторе Гретхен получает больше, чем я. А Розалинда подросла, и ей уже неинтересно многое из того, чем мы раньше занимались – ходили в кино, перекидывались мячиком в спортзале. Она даже в шахматы играть отказывается. Подруги сказали, что шахматы – не для девочек. – И все же он не мог назвать себя хорошим отцом. – Я ведь не из тех людей искусства, у которых нет личной жизни. Как там пишет Йейтс? «Актеры и сцена покорили мое сердце, а не истина, которую они символизируют»? Это не про меня. Нет, я как раз люблю реальную жизнь.
– Уильям Батлер Йейтс? – переспросила Чин так, словно знала другого поэта с похожим именем.
– Да. «Ушли цирковые животные». Большое стихотворение. Там еще есть строчка про «сердце-старьевщика».
Чин нахмурилась и уткнулась в свои записи.
– Вы женаты уже пятнадцать лет, так?
– Да. И я люблю Гретхен. Я доверяю ей. Выслушиваю. – Только бы Чин не поинтересовалась их половой жизнью. – Гретхен уговорила меня продолжить сеансы, когда я хотел бросить.
Снова пристальный взгляд:
– Вы хотели прекратить наши встречи?
– Ну да. – Черт, проговорился.
Похоже, это ее насторожило.
– В прошлый раз вы обронили кое-какое замечание, и я подумал, что вы мне не очень подходите – как психолог.
– Какое именно?
Кеннет облизал губы.
– Вы сказали, что не любите театр. Что у вас фобия.
– Не может быть, чтобы я сказала «фобия»! Это же медицинский термин, Кеннет! Я не бросаюсь такими словами.
– Вы сказали, вам неприятно видеть актеров на сцене.
– А, это! – Она пожала плечами – мол, пустяки.
Простите, доктор Чин, но это прозвучало как признание собственной слабости и подорвало ваш авторитет в моих глазах.
– Я для вас – авторитетная фигура? – Брови иронически приподнялись.
Вопрос сбил его с толку.
– Вы же мой врач, – пробормотал он. – Вы должны иметь авторитет.
– Вы верите в авторитет, Кеннет?
– В заслуженный авторитет. Наработанный.
– И себя считаете авторитетным человеком?
– Да нет, – запнулся он. Боже, куда они опять забрели?
– Но вы – известный критик.
– Только потому, что работаю в «Таймс». Об этом мы уже говорили. Сам по себе я – ничто.
– Это все равно, как если бы я сказала, что без своего диплома психиатра я – ничто.
Интересно, что у нее за диплом?
