Стал проводить описания. Потом мне эти стойкие экземпляры пригодились для продвижения проса на север… Занимаюсь — и вдруг едет Косушкин на своей таратайке прямо ко мне в поле:
— В Казань, в Кремль вызывают тебя!
— Зачем?
— Да уж, думаю, по головке не погладят!
Ехал — дрожал. Времена были суровые — чуть что… Дурацкая мысль пришла — а вдруг пожурят за то, что голубиное дерьмо у них воровал? Если бы! Разговор, думаю, посерьезнее будет.
Вхожу в Кремль, проводят в кабинет к самому высокому начальству… и торжественно грамоту вручают — из Москвы: «За успешное внедрение высокоурожайных сортов проса и за вклад в народное хозяйство!»
Жмут руку, потом ведут в банкетный зал, там уже накрыто… На станцию возвращаюсь навеселе. Из конторы выскакивает Косушкин:
— Ну что? Вмазали тебе?
Я постоял, покачиваясь, потом в лоб щелкнул его. И сказал, как Селим говорил:
— Мен пьян болады!
И вот война кончилась!
И у меня работы добавилось. Заявки на мой сорт из всех областей приходили — с почты не вылезал, мешочки с зернами отправлял. Проблемы только с Косушкиным были — по любому вопросу перечил. Ему бы лишь доказать, что он — главный.
Было в Казани Всероссийское совещание по селекции и семеноводству, все говорили о том, что надо возрождать сельское хозяйство, кормить народ-победитель, урожай поднимать. И встретился я там с профессором Александровым из ВИРа, который еще в аспирантуре нам лекции читал.
Теперь ко мне с почтением подошел:
— Слежу за вами! Из вашего выпуска вы всех обскакали! Какие планы?
— Да развернуться не дают: то одно, то другое! — полушутливо ему говорю.
Александров даже руками всплеснул:
— Так вам с вашими наработками надо в ВИР! Настоящая наука там делается! Я предложу — на первом же ученом Совете!
Оказалось, что мой друг Леша Кротов — в ВИРе уже! Я только знал, что он стал инвалидом: раненый ночь на снегу пролежал, отморозил пальцы рук, три на каждой руке пришлось ампутировать! А он — вон где, в ВИРе уже!
Дозвонился ему. Он хохочет:
— Чего ты там застрял! Приезжай — уж похлопочу за тебя!
Трудно было переезжать — оставлять селекстанию, где я столько сделал всего и семью свою создал. И Селима жалко было оставлять… Даже Косушкина стало жалко!
— Ничего! — подумал. — Зла держать на него не буду. Наоборот — благодарить буду его всю жизнь, что его «стараниями» в Ленинграде оказался!
Да, это было нелегко — весь мой табор поднять! Дети уже тут привыкли, друзей завели. Алевтина вдруг заупрямилась, сказала, что без матери своей не поедет! Но все же сделал я это. До сих пор своим главным подвигом считаю!
И в декабре 1946 двинулись мы всем семейством в Ленинград — и даже прихватили с собой Алевтинину мать, Александру Иринарховну, веселую старушку!
На этом месте письменные воспоминания бати заканчиваются (писались они, напоминаю, по моей просьбе, когда отцу было уже за девяносто), зато дальше уже я, с моих шести лет, помню все события четко… разумеется, те, что были мне по уму.
Здорово было, что мы ехали в Ленинград через Москву, столицу нашей Родины, и там мелькнули незабываемые впечатления и встречи, сильно повлиявшие на последуюшую жизнь.
Мы вышли из поезда — и огромный разукрашенный Казанский вокзал был ярче и величественнее всего, что я видел в Казани (вспомнилась маленькая, не совсем прямая башня Сююмбике с несуразно большими часами в казанском Кремле). А здесь даже вокзал — великолепный дворец! Так и должна встречать столица!
В Казани мы уезжали на вокзал в кузове грузовика, по узким наклонным заснеженным улицам. А здесь — вышли на огромную площадь с вокзалами-дворцами, почти такими же величественными, как и Казанский. Провожали нас неуклюжие закутанные тетки (ближайшие наши казанские родственницы). А здесь нас встретил высокий красивый мужчина в кожаном пальто — и целая шеренга носильщиков в форменных шинелях. Мы подошли к длинной черной машине у тротуара (это был ЗИС, самая большая и шикарная машина тех лет), и из нее вышел нам навстречу солидный, в строгом золотом пенсне и с красивым седым ежиком академик Василий Петрович Мосолов, вице-президент Всесоюзной сельскохозяйственной академии СССР, мой дед.
— Ну здравствуй, Алевтина! — он обнял мою маму, свою дочь. Потом вдруг расцеловался с нашей бабушкой, Александрой Иринарховной. — Ну здравствуй, Александра!
