— Яков Иванович, я пришла побеседовать с вами, чтобы прояснить последние детали. Вы были в числе тех, кто принимал участие в совещаниях, где обсуждалось намерение избавиться от Пестерева.
— Не было этого, не было! Совещания вел Семен Палыч, руководитель аппарата администрации, и обсуждались всего лишь политические технологии. Кто заставлял эту идиотку Прошкину травить Пестерева? Разве у меня был с ней разговор? Я ее заставлял?
— Ее заставили деньги и безответная любовь.
— Какая любовь?
— Несчастная, женская. Я пришла вас предупредить, что в деле будет определение, которое касается вас и вашего участия. До свидания.
Он так ничего и не понял про любовь и деньги и решил, что это Семен Палыч заплатил Кауровне за то, чтобы она отравила депутата. Иначе вообще ничего не сходится. Главное для него, чтобы эта рыжая исчезла из его жизни навсегда, как, впрочем, и дядя.
Ударников уже давно втянулся в эту новую жизнь, с помощниками и помощницами, с хорошими деньгами, с красивой машиной с дорогими наворотами и личным шофером и не собирался от этого отказываться. Ему совсем не хотелось возвращаться в то время, где он был обязан дяде, Кудлатенькой и еще всяким людишкам, которые знали его ущербного, недалекого, боящегося и презирающего власть, ее жесткие и жестокие законы. Он словно натянул на себя новую кожу, надел новую красивую одежду. Теперь Яков понимал, что никогда не уступит свое место без боя. О том, что есть еще на этом месте титаническая работа, до боли, до кровавых коленок, и ответственность при принятии решений, он думать не хотел. Эту часть своей работы он отсекал, словно острым ножом, откладывал в долгий ящик и вынимать не собирался.
В это время Наташа Петрова разговаривала со своим руководством — Игорем Германовичем Серых.
— Я вынуждена отказаться от материалов, связанных с отравлением Пестерева и другими темами, с ним связанными.
— А что случилось, Наташа? Ты ведь так классно жгла. Перешла на сторону Ударникова?
— Ну, скажете тоже! Я готова сейчас и про коммунальную аварию делать, и про все другое, только не про Пестерева.
— А что у нас с Пестеревым случилось? Не понимаю.
Наташка задержала дыхание и произнесла:
— У нас с ним случилась любовь.
— С Пестеревым?
— Ну да, с Сергеем. Мы теперь вместе.
— Ну ты даешь! — Директор присвистнул. — Жаль, что такой боец, как ты, погиб на любовном фронте.
— Я не погибла, наоборот, воспряла для жизни. Замуж собираюсь.
— Ну, Наташка, ты молодец! Так и надо при подготовке материала — выйти замуж. Это по-нашему!
— Шутите, Игорь Германович.
— Наоборот, за тебя радуюсь. Вот мы с тобой всю жизнь прожили в закрытом городе, и наш менталитет принципиально отличается от менталитета тех, кто обитает на Большой земле, и журналистика наша другая.
— Про менталитет понятно, у нас общение с внешним миром ограничено. А журналистика тут при чем?
— Способ общения от журналистики тоже зависит. Очень быстро информация распространяется. Мне вот уже рассказали и про Пестерева, и про его Марину, и про его новую депутатскую любовь. Но вот никто не сказал, что это ты, Петрова, наше национальное достояние!
— Опять вы смеетесь надо мной!
— Я серьезно. Женщине важно в первую очередь устроить свою личную жизнь, это я тебе как мужчина говорю!
Пестерев и Маруся ждали ее на улице.
— Ты не забыла, что у нас с тобой сегодня важное дело — мы подаем заявление в ЗАГС?
— Забудешь про такое!
— Ты на нас женишься, Сережа? Ты женишься?
— А что, у меня есть варианты?
— А я буду жить с бабулей всегда? — радовалась Маруся.
— Да, мои девочки, мы будем жить под одной крышей — и старые, и молодые. Но, Муська, смотри, тебя будут заставлять много читать. Это бабуля умеет.
— А я и хочу много читать, мне нравится. А мы точно в ЗАГС?
И они хором ответили:
— Точно!
Маруся запрыгала на асфальте и запела:
— А мы идем в ЗАГС, а мы идем в ЗАГС!
И прохожие, которые шли навстречу, улыбались, потому что знали, как это важно для любящих женщины и мужчины и что это одна маленькая часть пазла под названием Любовь.
Бабушка гладила старую фотографию сморщенной сухонькой рукой. Рука была похожа на прозрачное слюдяное крылышко стрекозы.
— Я подарила фотографию через неделю нашего знакомства. Саша очень хотел, чтобы она была у него. Он говорил, что я на Быстрицкую похожа. Смеялся и шутил.
Она прижала дневник к губам и словно заговорила со своим любимым:
— Саша, Сашенька, вот ты нас и нашел. Мы с Сережей приехали в твой город, который ты строил и в котором нашел свой последний приют. Жаль, что могилки твоей нет, не знаем, где ты похоронен. Дочки Танечки тоже нет. Сережа большой уже вырос, на тебя очень похож.
Сергей и Наташа сидели рядом с бабушкой и просто молчали. Слова не имели никакого смысла, никакого значения.
Бабушка не плакала, у нее не было сил. Все свои слезы о нем, своем любимом Саше, она давно выплакала. Она плакала, когда однажды ночью его увезли, даже не дали проститься, плакала, когда стояла часами, чтобы передать в тюрьму посылку.
— Ему передачи не положено, — грубо говорили ей.
