лекции, чтобы вообще быть рядом с тобой…
– Ты так хочешь? – растерянно спрашивает Роман, чувствуя, что его огорчения от провала, как
не бывало. – Разве ты любишь меня?
– Эти слова очень значимы для меня, – тихо отвечает она. – Можно я пока не буду их
произносить? А знаешь, – говорит она и вовсе нечто потрясающее, – сегодня нам как-то не
подходит бродить по городу. Поедем ко мне…
Роман даже отстраняется от неё – ведь это «ко мне» уже не означает их привычную балконную
площадку. Как это понять? Разве она ничуть не разочарована в нём?
Почему-то всю дорогу они едут молча.
В дверь её квартиры Роман входит с трепетом. Это позволяется ему впервые. В квартире всё
лишь самое необходимое. Мебель старая, бабушкина. Фотография бабушки в деревянной рамке
на красном комоде. Вязаные половички на полу, старые фанерные стулья. Кажется, Лиза так
любит бабушку и всё связанное с ней, что этой обстановке не дано измениться никогда.
Разговор продолжается с грустным, ностальгическим настроением. Лиза включает
электрический алюминиевый чайник с ребристыми боками, и потом они пьют чай с блескучими
сушками и мёдом. Конечно, живёт она скромно, в холодильнике только открытый уже пакет молока.
Осмотревшись на кухне, Роман вдруг почти задыхается от какого-то странного чувства, которое
жалость – не жалось, любовь – не любовь, умиление – не умиление. Вот живёт эта девочка в
своей крохотной квартирке с бабушкиной старушечьей мебелью и очень счастлива тем, что всё это
имеет. Поступила в институт, будет теперь там учиться, дорожа этим как самой большой своей
ценностью… Ну, вроде бы обычные факты, только почему её жалко-то за всё это? Что за странное
чувство? Отчего оно? Почему душу просто рвёт от желания приблизиться к этой милой девушке,
обнять и никуда не отпускать и никому не отдавать её?
Закончив с чаем, они выходят в комнату. Лиза садится на стул около стола, а Роман,
расхаживает по комнате, продолжая говорить, но, пожалуй, уже не понимая смысла разговора.
Кажется, похожее происходит и с Лизой. Их разговор какой-то поверхностный, необязательный.
Главное действие происходит не в словах, а где-то, может быть, уже в самом горячем
наэлектризованном воздухе. Это их последняя встреча перед долгим расставанием, но им не надо,
чтобы это было расставание навсегда. Нужно сделать что-то особенное, как-то прочнее спаять
себя друг с другом, чтобы создать тем самым своё будущее.
Однако это бестолковое холостое хождение по комнате никак не добавляет решимости. Но, с
другой стороны, нельзя же вот так походить, походить и сесть, сдувшись, как волейбольный мячик?
А! Будь что будет! Роман останавливается за спиной Лизы, берётся руками за спинку стула и с
сердцем, остановившимся на каком-то очередном случайном стуке, с сердцем, которое кажется
сейчас больше и горячее в несколько раз, чем всегда, касается её шеи своими дрожащими губами.
Этот лёгкий поцелуй так далёк от того, о чём они говорят, что для неё он как нечто обвалившееся
сверху. Лиза замирает, а потом медленно и как-то сосредоточенно поворачивается к нему, так что
их губы соприкасаются сами. Она тоже этого ждала. Обняв её и уже ничего не соображая, Роман
гладит голову, плечи. Лиза дрожит от волнения, но, придерживая его руки, даёт понять, что можно,
что нельзя.
– Ты умней и опытней меня, – шепчет она, – и я могу не устоять, но я прошу тебя, искренне
прошу не делать лишнего. Ты за всё отвечаешь сам.
Не раз уже в период Большого Гона слышал Роман подобные просьбы от девушек, но не
останавливался, зная, что девушка в такой момент лишь перекладывает ответственность на
мужчину, а после никогда не упрекает его за то, что он не остановился. Но здесь совсем иное. Его
чувства так высоко парят сейчас над плотью, что даже сами поцелуи и прикосновения кажутся не
физическими, а духовными. Близости хочется, но он, оказывается, вполне может обойтись и без
неё. Вот оно, наконец, мгновение, достойное того, чтобы его остановить. Вот момент, когда
заканчивается некая жизненная прелюдия, а впереди распахивается главная, одухотворённая
жизнь.
– Хорошо, хорошо, ничего лишнего не будет, – умеряя свой порыв и опускаясь на колени перед
стулом, соглашается Роман, – хотя, мне кажется, нам позволяется всё. Позволяется потому, что я
тебя люблю. Но если я не слышу такого же признания от тебя, значит, нельзя. Теперь мне очень
важно твоё согласие. Видишь, меня колотит от прикосновений к тебе, но просто одной лишь
близости с тобой мне мало. Я хочу, чтобы в твоём движении ко мне была твоя душа. Пусть это
будет любовь по самой высшей мерке. И если ты меня не любишь, то я сделаю всё, чтобы ты
полюбила.
– Разве позволительно влюблять специально? – удивлённо спрашивает она.
– Конечно, позволительно, – шепчет он, – ведь если чувства нет, то виноват не тот, кто не любит,
а тот, кого не любят.
485
– Наверное, так, – соглашается она, – хоть я и не задумывалась об этом.
– Я и сам не знал, что могу быть настолько чистым, – признаётся вдруг Роман, осознавая своё
новое состояние. – Сейчас даже само твоё тело я воспринимаю не физически, а духовно. Ты могла
