– Конечно! – восклицает Смугляна, не слыша в приступе умиления его иронии. – Будь вы
знакомы, вы были бы хорошими друзьями!
О Господи, однажды она уже говорила эту глупую фразу! Кажется, о том художнике, который
ночевал у них, когда он ездил покупать дом в Выберино. Странно, однако, почему эти фразы
сходятся?
– Ой-ой только не надо так трогательно о нём. А то как бы мне сейчас не прослезиться. А по
национальности он кто? Русский?
– Русский, но, кажется, с какой-то примесью. А что?
– Жаль, что ты так ничего и не поняла. Возможно, ты снова строишь заомок на песке. Тебе нужно
прибиваться к своему. Тебе нужен татарин.
– А я с твоей теорией не согласна. Мне не важна национальность мужчины, мне важно, чтобы
меня любили.
– Кстати, о любви. Как у вас с ней? Вы уже, конечно, переспали?
– Как ты можешь так говорить – переспали? Вечно ты всё опошлишь, – шепчет она, опустив
голову.
– Понятно, – кисло усмехнувшись, говорит Роман. – Чего ж тянуть с хорошим делом… А как
теперь в этом смысле быть со мной? Ты же мне все-таки законная жена…
– Нет, лучше не надо, – даже с каким-то страхом шепчет она, выставив вперёд ладони, как
будто он уже приближается к ней.
– Ну что ты, что ты, – с мстительной улыбкой произносит Роман, – теперь мне это даже
интересно. В этом есть даже что-то пикантное: спать с женой после какого-нибудь Володи. Да и
тебе, наверное, любопытно сравнить. Зачем же лишнюю радость познания упускать?
Детей, обрадованных приездом матери, удаётся уложить не сразу. Смугляне приходится лечь
рядом с Романом, потому что другого места просто нет, на диване в комнате можно замёрзнуть.
– Ну, так что, законная жена? – шепчет он откровенно и обнажённо, но с какой-то жёлтой
иронией, наблюдая за её укладыванием, – давай-ка двигайся ближе…
Смугляна сопротивляется, но Романа это вдруг злит и возбуждает одновременно. Никогда ещё
не брал он так свою жену: её упорная холодность просто бесит, доставляя какое-то тёмное
удовольствие. Её неподатливость обычно легко плавится лаской, но в этот раз жена приятней
холодной и отдалённой. Сегодня у них не близость – ласка, а близость – отвращение и презрение.
Вот так тебе, мой святой идеал, вот так! Да, это я сам тебя толкнул, сам. Толкнул, а ты и рада –
сразу на личике какая-то особенная улыбочка заиграла, затлела тайным пламенем. Вот и получай!
Вот так! Вот так!
Никакого уважения в этой близости нет. Это похоже на не наигранное насилие. Такое у него
впервые. Но в этом тоже что-то есть…
Нина потом долго лежит, всхлипывая. Однако, жалоб и упрёков нет. Роман, освободившийся от
многодневного мужского томления, отдыхает, отвернувшись к стенке. Теперь уже вообще и
навсегда ему не нужно от неё и близости. Он получил он неё всё сразу и с большим итоговым
авансом. Пожалуй, теперь с ней покончено навсегда.
– Как нам быть с детьми? – спрашивает он обыденным тоном.
– Я заберу их с собой…
– Как это заберёшь? Тебе надо сначала у меня об этом спросить. Ведь тебе вместе с ними даже
не уехать.
– Володя приедет сюда за мной. Через неделю. За мной и за детьми.
– Ах, вот оно что. Чего же сразу не приехал?
– Его с работы не пустили.
– А может, меня испугался?
– Он не трус.
– Что ж, поглядим…
– Ты что! – вскрикивает она, вскинув голову от постели. – И не вздумай!
– Да я не о том. Зачем его-то обижать? К тому же, из-за чего? Я ему даже благодарность
напишу…
Смугляна, чувствуя его презрение как продолжение жёсткой близости, всхлипывает, но уже с
затиханием: её захватывают фантазии о приезде Володи.
Роману тоже есть о чём поразмыслить. Ситуация и впрямь необычна. Вот как бывает у людей –
сразу и всерьёз… Да уж, схлестнулись они, однако, как говорили когда-то о нём и о Тоне! И всё
уже, конечно, обдумали. Скорей всего, это они вместе решили, что сначала домой едет она, чтобы
обсудить всё с мужем и разрядить ситуацию, а потом уже – он. Кто знает, на что тут можно
501
нарваться, явившись вместе? А вдруг на крепкий и сердитый мордобой? Хотя легко ли было
Володе отпускать любимую женщину (именно любимую – а как иначе?) к мужу, который ещё имеет
право полностью на неё претендовать? Если у них и впрямь всё серьёзно, то можно представить,
как плавится сейчас его душа от разных подозрений! Ох, и учинит он ей потом допрос! И если уж
он и вправду очень любит её, то прибежит сюда ещё скорей, чем они договорились.
– Конечно, обоих детей ты не заберёшь, – рассуждает Роман. – Я ведь тоже свой голос имею.
Заберёшь Машку – она тебе будет ближе, она больше похожа на ваших. Её и родичи твои сильнее
любят. А Федька – это уже мой. Он мужик, и должен оставаться с мужиком.
Смугляна долго уговаривает отдать и сына, утверждая, что дети должны расти и воспитываться
вместе, что она сама их очень любит и что, конечно же, их полюбит и Володя. Этот нервный спор
продолжается до трёх часов.
– Короче, так, – режет, наконец, Роман, приподнявшись с постели, – вот моё последнее слово:
или ты оставляешь Федьку, или вообще никуда не едешь. Сына я тебе не отдам. Ради детей я
потерплю и тебя. А твоего весёлого, юморного Володю запущу мордой с крыльца…
– Ну уж нет, с тобой я не останусь!
