тебя, конечно дело, причитается. Хотя если и внучка, так тоже ничо. А может, ещё и лучше. Короче,
кого хошь, того и делай. А как? Да чо тут тебя учить? Ты и сам всё знашь – не маленький поди.
– Да сядь ты! – одёргивает его Маруся, довольная сутью сказанного, но не довольная формой,
съехавшей куда-то вкось. – Чо болташь-то? Вот помело так помело! – и тут же делает очередной
поворот, обращаясь теперь уже к настоящей, не придуманной сватье. – А ну-ка, сватьюшка
дорогая, выпьем давай. Да ладно, ладно тебе, губки-то не криви, не криви! Мне, вон, тоже, может
быть, нельзя…
Время от времени Серёга скидывает с плеч ремни баяна, и они с Огарышем идут курить на
лестничную площадку, где в основном говорят о родителях. С дядей Мишей можно быть
откровенным. Каждое возвращение за стол Серёга завершает внеочередной стопкой. Всё это как-
то незаметно, под общий шум, пока не обнаруживается вдруг, что он уже в стельку пьян. И
вырубается в какую-то минуту – только что играл, и вдруг пальцы начинают непослушно путаться
на кнопках, а сам он, оказывается, уже из-за стола подняться не в состоянии – от баяна надо
освобождать.
– Ну вот, – накидывается Маруся на мужа, сидящего рядом с Серёгой, – напоил парня!
Огарыш лишь беспомощно и виновато пожимает плечами: да вроде особенно и не поил…
– Ох, Серёжка, Серёжка, – укладывая племянника на матрас на полу в другой комнате,
приговаривает Тамара Максимовна, – тебе ж поосторожней надо с этим делом. Не хватало ещё и
тебе той же дорожкой пойти …
Но Серёга уже ничего не слышит и не понимает – он просто спит. Элина уходит домой одна.
Родители уезжают на второй день после свадьбы.
– Ну что, мама, ты хоть не обижаешься на меня? – спрашивает Роман, провожая их на поезд и
явно имея в виду несбывшуюся надежду матери на его союз со Светланой Овчинниковой –
Пугливой Птицей.
– Да жалко мне, конечно, Светку, – вздохнув, отвечает Маруся, – така девка хороша, а всё-то
одна. Там ей просто пары нет. Но на тебя я уже не сержусь –
повеселей да посинеглазей… И семья у них вроде бы ничо, дружная.
– Слышь, Ромка, – говорит отец, шагающий рядом с чуть больной от похмелья головой, я чо-то
запамятовал, как фамилия-то у нашей новой родни?
– Лесниковы, – подсказывает Роман.
– Хе, Лесниковы, – хитро усмехается отец, – и в каком же, интересно, лесу эти Лесниковы такую
Голубику сорвали?
– Тьфу ты! – сердится Маруся, – Видно, не протрезвился ещё!
84
* * *
Свадебный наказ Огарыша молодые исполняют лишь с небольшой отсрочкой – Голубика
тяжелеет в пору цветения черёмухи. Как раз к этому времени удаётся, наконец, разменять
счастливую, уютную квартиру родителей, где прошла нешумная, но голосистая и душевная
свадьба. В ожидании удачного размена Роману и Ирэн, несмотря на грустные вздохи Тамары
Максимовны, пришлось пожить в общежитии. Зато уж всеобщее ожидание и суета достойно
вознаграждены: обе квартиры оказываются в пределах одного квартала, с телефонами там и там.
Заимев отдельное однокомнатное жилище, молодые принимаются энергично, с энтузиазмом
обживаться в нём. Диван и стулья покупают на деньги из конверта, преподнесенного на свадьбе.
Роман с трудом и неловкостью тратит эти мятые, аккуратно («по кепке») разложенные и
приглаженные ладонью мамы денежки на необходимые, в общем-то, вещи. Выбором вещей
занимается Ирэн. Ей это просто легче, потому что она не знает, что сами-то родители Романа
покупали бы на свои деревенские денежки что-нибудь попроще.
Беременность она переживает воодушевленно, проявляя бурную активность и в размене
квартиры, и в переезде, и в покупке мебели, и в небольшом ремонте. Её вкусу, чувству
соразмерности и умению создавать уют нельзя не поражаться. Новые представления о чистоте и
порядке после жизни в общежитии впитываются Романом с готовностью и радостью. Оказывается,
достоинства женатой жизни куда значительней, чем предполагалось. Приятно ходить в
простиранных и отглаженных рубашках, вкусно ужинать и спать на чистых простынях, дыша
ароматом волос любимой женщины. Период Большого Гона, казалось бы такой откровенный,
циничный и потому надёжный, запросто поглощается лёгкой и воздушной Эпохой Голубики.
Именно «Эпохой» – по-другому это не назовёшь. Новая эпоха приходит, кажется, навсегда, потому
что происходящий внутренний переворот грандиозен. Изучать одну женщину, оказывается, куда
интересней, чем всех, потому что постижение одной женщины куда
рассеивается вовне, не уносится уходящими и исчезающими ночью или утром.
Расставаясь с прошлым, Роман делает ревизию записных книжек и фотографий. Книжки с
телефонными номерами и наиболее откровенными пометками рвёт в мелкие кусочки и – в мусор, а
вот фотографии из чёрного пакета жалко. В конце концов, это ведь всего лишь карточки, никаких
ниточек к реальным женщинам от них уже не тянется. И потом – каким бы беспутным ни было
прошлое, но оно было… Выбрось снимки, и останется дыра. Для верности Роман укладывает
чёрный пакет в обычный, белый, и заклеивает его, так что коллекция становится неотличимой от
