Он говорил им об Искуплении и об Искупителе — не называя имени, но только ссылаясь на него. Дважды или трижды я видел, что Имя готово сорваться с его губ, но этого так и не случилось. Всякий раз, когда он собирался сделать это, гримаса боли искажала его лицо; он плотно стискивал ладони и на некоторое время умолкал, после чего, так и не назвав заветного Имени, продолжал свою речь. Но никто из собравшихся на площади не сомневался, что он имеет в виду Его. Довольно долго он убеждал их покаяться; говорил им о том, что с ним сделал недостаток духовного знания; как он был низринут, едва увидев Небо и свет, в печальный сумрак нижних миров, наполненных болью и сожалением. И вот к чему он призывал своих слушателей: он говорил, что, хотя и вынужден был спуститься вниз, глаза его остались открытыми, и что он хорошо запомнил путь, способный привести род человеческий обратно к свету. Однако путь этот долгий и трудный, похожий на непрерывное восхождение в темноте. Поэтому он призывал их добровольно отправиться вместе с ним, чтобы идти вперед единым стадом и помогать друг другу в дороге, ибо только так они могут достичь цели — вечного блаженства. Но никто из них не должен останавливаться в дороге, потому что идти придется через дремучие леса и ущелья, и тот, кто отобьется от стада, заблудится навеки и будет бродить один. Куда именно этот несчастный может забрести, проповедник не говорил, но подчеркивал, что странствовать ему придется в темноте, то и дело подвергаясь нападкам лукавого, притаившегося в этих сферах, чтобы пробуждать ужас и неистовство в тех, кто окажется в его власти. Так что всем последователям нашего проповедника надлежало идти вослед его Знамени, которое он понесет впереди, ибо в этом случае им нечего будет бояться. Его Знамя станет для них символом великой силы, которая не оставит их на протяжении всего пути.
Такова была суть его речи; и я заметил, что многие из собравшихся всерьез задумались над его словами. Некоторое время он стоял перед ними молча, но затем из толпы кто-то выкрикнул: «О каком знамени ты нам говоришь? И что будет на нем начертано? Мы хотим знать, кто нас поведет».
И тогда стоявший на камне посреди площади человек поднял вверх руку и попытался прочертить ею сверху вниз линию, но не смог. Он пробовал снова и снова, но его руку как будто сковывало что-то всякий раз, когда он пытался совершить крестное знамение. Наконец (для меня это было мучительное зрелище, потому что я знал его), он испустил глубокий вдох и заплакал от бессилия, а рука его безжизненно повисла.
Но вот он снова воспрянул духом и выпрямился, всем своим видом демонстрируя решимость. Он заметил, что упавшая рука сама по себе прочертила в воздухе вертикальную линию; и произошло чудо: путь ее движения обозначился перед ним едва заметной полоской тусклого света. И вот он еще раз, с усилием и опасением, поднял руку вверх, отвел ее чуть выше середины светящейся линии немного в сторону и попытался провести поперечную полосу, завершая знак креста, но снова не смог это сделать.
Я мог читать его мысли, и мне было понятно, что он вознамерился сделать. Он хотел начертить перед людьми знак, которым собирался украсить свое путеводное знамя, — Знак Креста. Мне стало жаль его, и я приблизился к нему и встал рядом с ним. Сперва я еще раз медленно прочертил перед ним поверх старой, едва заметной вертикальной полосы света новую, после чего она засияла так, что осветила всю площадь и лица собравшихся. Затем я провел поперечную черту, такую же яркую; и мы оба стали невидимы для толпы, поскольку нас затмил ослепительный свет, исходивший от сияющей фигуры.
Тут я услышал дикие крики и жалобные вопли. Сияние Креста немного ослабело, и я увидел, что все собравшиеся пали ниц и корчатся в пыли огромной площади, стараясь спрятать лица, чтобы не видеть, забыть только что увиденное. И дело здесь было даже не в том, что им был ненавистен Крест, ибо они уже прошли через раскаяние; но сам этот прогресс, заставивший их горько сожалеть о прежних прегрешениях, вынуждал их теперь страдать от боли — раскаяние смешивалось в них со стыдом за ранее содеянное и за собственную неблагодарность, из-за чего их страдания становились еще более тяжкими.
Только стоящий рядом со мной не стал вопить и пресмыкаться; он молча опустился на колени, закрыв лицо руками, и дважды совершил земной поклон, исполненный боли и раскаяния.
Я понял тогда, что поторопился и вместо того чтобы утешить этих людей, заставил их страдать. Мне стоило немалых трудов снова успокоить их, взяв на себя обязанности моего друга и продолжил начатые им увещевания. В конце концов мне удалось восстановить спокойствие и благополучно выполнить свое поручение, но впредь я дал себе зарок быть более осмотрительным в использовании этого могущественного символа в сумрачных царствах, дабы не причинить новую боль тем, кто и так уже достаточно настрадался по своей вине.