В два часа ночи мы идем за третьей бутылкой и чего-нибудь поесть. Женя читает вслух, громко:
Опять наступает
Привычный финал:
Четыре часа,
Не помог веронал.
Не спит человек
И не может уснуть.
И вот он в далекий
Пускается путь.
Идет на веранду,
Садится впотьмах.
Казенный халат,
Папироса в зубах.
Он видит, закрывши
Глаза, вдалеке
Свой город любимый
На дальней реке.
Этими стихами он хочет завершить сборник. Стихи мне очень нравятся. Я хочу выучить их наизусть. Мы приступаем к разучиванию прямо на улице.
— Я сначала хотел написать «на мертвой реке», — говорит Женя, — но так слишком мрачно.
Написать?!
Что значит — написать?
Женя обнимает меня за плечо. Бутылка торчит из кармана его искусственной дубленки.
— Друг, — говорит он, — друг! Не расстраивайся ты! Друг! Не было никакого Сызранцева!
Это кажется удивительно смешным и мне, и ему. Мы хохочем. Я тоже обнимаю его за плечо.
Ночью потеплело. К утру снег растаял, превратился в серую слякоть.
Я выхожу на улицу, оставив спящего на кухне Женю. Не помню, почему на кухне. Кажется, мы пытались что-то готовить. Я еще нетрезв и осознаю это. Разум подчиняется мне, тело — нет. Я налетаю на прохожего, извиняюсь, потом еще на женщину с ребенком, спотыкаюсь об их прогулочную коляску, извиняюсь. Я почему-то не помню, как идти к метро. Сворачиваю во двор. Ладно, иду через этот двор. «Эй, алкашня, алкашня!» — зовут мальчишки и кидают мне в спину
Женя придумал Сызранцева. Составил его из кусочков, как Франкенштейн. Климент Алексеевич Сызранцев, муж Елены Самуиловны, действительно существовал, был арестован, сослан, погиб. Но он никогда не бывал в Воронеже. И не писал никаких стихов. Письма некоему Сергею были, но писал их дед самого Жени, и, конечно, не Рудакову. Вещи в музее принадлежали разным людям, все они куплены на блошиных рынках. Какой Клим упоминается в тетрадях деда Екатерины Ермолаевны, останется загадкой. Стихи. Стихи писал Женя. Он относился спокойно к своему поэтическому дару. Хотел писать прозу, стихотворчество считал забавой. Он читал Алевтине главы своего фантастического романа, Алевтина же углядела на обороте черновые наброски «Сызранцевского цикла» и догадалась.
Всё это ради спасения дома, в котором родились и выросли Фима, Полина и Митя.
Мужчина в пуховике, с бесформенным портфелем стоит на краю тротуара, глядя на дорогу. Проходит несколько шагов туда-обратно, косится на мою лавочку. Я смотрю на него. Подходит трамвай. Мужчина торопливо карабкается в него, встает ко мне спиной.
Плетется пожилая женщина с сумкой. Смотрю на нее. Женщина недоуменно и неодобрительно взглядывает в ответ.
— Чего уставился? — говорит молодой парень, сплевывает и независимо заходит за остановку.
Две девушки с любопытством оглядывают меня, потом одна говорит:
— Вам помочь?
— Не знаю, — говорю я. — Вряд ли. Чем тут.
Симулякры, несмотря на их однозначно лживую природу (а мы знаем, кто отец лжи), не являются в Женином представлении злом. Они дают возможность многообразия, бесконечных вариаций на тему реальности. Человек — творец, — говорил мне Женя на кухне несколько часов назад, — и это главное, в чем он подобен Богу. Он может творить реальность. Пусть симулятивную. Но это интереснее, чем какое-то там искусство, которое, расшаркиваясь, заранее расписывается в своей вторичности. Создавать на основе одной реальности другую.
— А как же та единственная, исходная реальность? — кричал я шепотом на Жениной кухне, боясь разбудить Ольгу Дмитриевну.
— Да где ты ее видел, исходную-то? — шептал Женя мне в ответ. Поражая тем самым прямо в сердце.
И улыбка змеилась в его огненной бороде.
На светофоре останавливается машина. Женщина, сидящая рядом с водителем, стряхивает в открытое окно пепел и бросает на меня равнодушный взгляд.
Молодая женщина ведет за руку ребенка, тот поднимет на меня глаза и неожиданно заходится в плаче.
Комочком сваливается на тротуар воробей, склевывает невидимую крошку, косится одним глазом, улетает.
Я уничтожен, меня нет. Странно, что все они продолжают меня видеть.
