Мите я говорить ничего не стала, но он прочел мой пост в «Фейсбуке» и поставил грустный «лайк».
Неожиданно мне начинают звонить по объявлению. В основном рассказывают одно и то же: что видели Льва, который в грязной одежде собирал на станции и по дорогам мусор. Кто-то видел, как он таскал этот мусор в пункты раздельного сбора отходов.
Среди звонивших оказывается и тот самый «дядя Костя». Он говорит, что знает Льва с детства, и приглашает меня в гости. Судя по голосу, он сильно пьян, и мне не хочется к нему ехать. Я прошу Женю поехать со мной, хотя не уверена, что у меня нет другого выхода, кроме как позвать именно его. Я просто хочу еще раз его увидеть.
По дороге я пытаюсь пожаловаться на соседей, но он, как и раньше, не слушает меня, а рассуждает об особенностях подвига юродства. Я все хочу добиться у него, почему все-таки Лев пустил к себе жить Петра, но не могу найти паузу. Хочется плакать, но я просто перестаю слушать и смотрю в его глаза — когда-то голубые, теперь водянистые.
Константин встречает нас на станции, он трезв. Долго идем в дальний конец поселка. Недавно выпал снег, но тут же растаял. Мы сходим с асфальтовой дорожки на раскисшую черную землю.
Видно, что дача Константина была когда-то очень приличной. Я сажусь отдыхать на кухне — мне стало тяжело ходить на большие расстояния. Константин ставит угощение, конечно, с выпивкой. Наверное, ему скучно без Льва, и он рад людям.
Они разговаривают и разговаривают с Женей. Я жалею, что выпила, — теперь мне очень хочется спать. Незаметно ухожу в комнату и засыпаю там на диване. Сквозь сон слышу гул голосов и странные звуки, как будто кто-то то ли воет, то ли тянет одну протяжную ноту. В комнате пахнет советским одеколоном — я чувствую это тоже сквозь сон. Я уже не могу спать по-настоящему.
Константин и Женя смеются, стоя надо мной. «Ты, мать, совсем не умеешь пить», — говорит Женя. Я опять пытаюсь объяснить ему про соседей, но он уже не слушает.
Константин говорит, что последний раз видел Льва примерно неделю назад. Лев зашел к нему в гости, несколько минут посидел молча на кухне и ушел. Константину он показался очень грустным.
В темноте мы возвращаемся на станцию. Константин не идет нас провожать, остается пить. Женя что-то говорит. Недалеко от станции мы видим драку; это бомжи, и в одном из дерущихся я узнаю Льва. Двое бьют его, он не сопротивляется. «Эй, эй!» — кричу я, но мне только кажется, что кричу, я едва слышна. «Мать, не лезь», — говорит Женя вполголоса. «Лев, Лев», — тихо говорю я, чтобы сэкономить силы, и пробую бежать. Лев падает на землю. «Э, алё!» — кричит наконец Женя. Двое несколько раз пинают упавшего Льва, а потом валяющиеся рядом мешки, которые отзываются стеклянным и жестяным звуком. Женя бежит, двое скрываются между деревьями. «Лева!» — кричит Женя. Лев поднимается, смотрит на нас и, хромая, убегает по дороге. «Лев! Это мы! — тихо кричу я. — Леееев!» Мой крик похож на выдох.
Во мне поселилась ярость. Когда я думала о соседях, у меня начинали трястись руки, стучало сердце, сбивалось дыхание. Я десятки раз представляла себе, как прихожу в их квартиру и разбиваю гантелей уродливый низкий лоб неандертальца, как бью его, поверженного на пол, ногами. Мне не становилось легче от этого чувства, скорее наоборот. Ненависть не находила выхода. Однажды в пять утра я позвонила в службу психологической помощи. Со мной разговаривал молодой человек по имени Егор. Я поделилась с ним своими мечтами о мести. Он воспринял их как намерение и стал отговаривать меня это делать. Егор посоветовал мне бить подушки или даже найти такую услугу, где за деньги можно крушить списанные вещи. Меня тронуло его искреннее, как мне показалось, участие, но я знала, что физические действия мне ничего не дадут.
Я жду Петра у подъезда — когда-то он должен выходить на улицу. Выпал снег, но тепло, он наверняка растает. Легкий пар все же виден при дыхании. Петр выходит и, увидев меня, делает движение вернуться домой. «Подождите, — говорю я, — у меня только один вопрос. Почему он позвал вас жить, если не любил?» — «Глупая вы, — говорит Петр. — Потому и позвал».
«По большому счету любовь тоже нудится, и нуждницы восхищают е» [3], — говорит Женя по телефону. Не понимаю его.
Иногда они ссорились по ночам, в основном мать и дочь. Колокольчик превращался в пустую консервную банку. Он кричал матом, пронзительно, долго, а мать отвечала короткими испуганно-агрессивными репликами.
В декабре я уже спала раз в трое суток, два-три часа. Работать я не могла, меня уволили. Мне было все равно. Голова кружилась. Помню это странное состояние звенящей пустоты, когда ты весь сконцентрирован на том, чтобы ровно сделать шаг. Простые формулировки. Соленые огурцы — вкусно, хорошо. Снег — холодно, плохо.
Я больше не могла искать Льва, с трудом ходила даже по квартире. Папа смотрел на меня со страхом и говорил: «Ну что тут сделаешь, хамы, а против хамства…» Я начинала плакать, и он замолкал. Я много плакала.
