Алевтина не видит никого, кроме Евгения. Полина — о, тут много. Усталость, досада, я бы сказал, внутренние слезы. Фима весь в себе, Елена Самуиловна опять дремлет.
За стеной разучивают концерт Сибелиуса. Проблемы с интонацией. Удивительно, но я пока ни разу не столкнулся с таинственным скрипачом. Ранее в разговорах упоминался некий Митя — думаю, что это он.
Меж тем Женя читает.
Нашел неизвестное стихотворение Сызранцева. По-видимому, на смерть Маяковского, так как датировано 14-м апреля тридцатого года. Хорошо, хотя слабее «Квартиры». Но Женя извлек из него тему для импровизации.
— Задумайтесь на минуту, — говорит он. Сегодня его аудитория — мы с Алевтиной. Фима демонстративно углубился в газету, Полина взялась за мытье посуды. — Вот Сызранцев. Человек, о котором вы ничего не знали.
— У нас на пятом курсе будет…
Алевтина университетская. Русское отделение.
— Неважно. Вот задумайтесь. А вдруг его фамилия на самом деле была не Сызранцев, а Мелитополев. Или Житомирский. И с Сергеем Рудаковым он вовсе не дружил, а был шапочно знаком. А дружил он с Андреем Платоновым. Который, кстати, на самом деле Андрей Климентов и который, кстати, тогда же учился в Воронежском университете. Или он дружил с Валентином Ющенко. Который, кстати, тоже работал в Воронежском книгоиздательстве. А первой жены Ольги у него вообще не было — просто ошибка в книге регистрации. Это все имеет значение?
Алевтина смотрит Жене в лицо, стараясь угадать, какой ответ будет правильным.
— Имеет, — говорит она.
И ошибается.
— Ничего, дорогая моя, подобного, — говорит Женя.
У него интонация человека, удачно показавшего фокус.
Так я и думал. Женя — идеолог всего, что здесь происходит. Происходит? А что здесь происходит?
— Но как же, личность и общая картина…
— Нету.
— Чего?
— Картины нету. И насчет личности можно поспорить.
Это удивительно близко тому, о чем я думаю. И о чем у этого удивительного француза. Надо поговорить с Женей наедине.
— А что же есть? — спрашиваю я, чтобы не быть окончательно исключенным из беседы.
Женя поворачивается ко мне так, как будто не подозревал о моем существовании.
— Есть стихотворение. Вот этот вот текст. Единственная реальность. Все остальное — домыслы, предположения, построения. Время написания, кому посвящено, где написано, кем… Придумали стройную концепцию, потом нашли новые сведения, опровергли чье-нибудь утверждение, и — мамочки! вся конструкция завалилась набок, гляди — рухнет… Вот вы…
Он возвращается к Алевтине, она его больше вдохновляет.
— Насколько помню, вы занимаетесь «Выбранными местами…» Николая нашего Васильича.
Тихий утвердительный писк.
— Хорошо… Это реальные письма?
— Частично да, некоторые восстановлены из черновиков, некоторые…
Алевтина теряет уверенность очень быстро. Надо подбодрить ее при случае.
— Откуда вы знаете?
— Ну… свидетельства…
— Свидетельства? А кто их писал, эти свидетельства? Вы их видели, этих людей? Свидетелей! Папа ваш родной это писал?..
Алевтина молчит.
— Хорошо…
Сейчас что-то будет. То, к чему он вел.
— Гоголь сам — был?
— Ну здравствуйте! — не выдерживает Фима из-за газеты.
— Был.
— Докажите!
— Докумен…
Алевтина замолкает. Она не знает, как парировать. К тому же Женя победно агрессивен.
— А вы говорите — письма.
— Ну а тексты-то? — вдруг вступает Полина от своей посуды.
— Что тексты?
— Кто-то их написал.
— Вот именно, что кто-то. Кто?! Вот кто?.. Ну, хорошо. Допустим, Гоголь — не самый удачный пример. Но вообще наше априорное доверие к информации, зафиксированной на бумаге, особенно твое, Полина, меня…
Скрипичное прекращается, и из комнаты выскакивает юноша. Взлохмаченные темные волосы. Такой же, как у Полины, вздернутый нос. Полные губы — будь он девушкой, сказал бы аппетитные. Длинными паганиниевскими пальцами держит скрипку за гриф, как будто пытается ее задушить. Смычок в правой руке готов к фехтовальному выпаду. Вот оно, долгожданное явление Мити.
— А можно снизить децибелы? — яростно спрашивает он.
Окидывает взглядом аудиторию в намерении продолжить филиппики, но, обнаружив двух незнакомцев, осекается.
— Мы же терпим твоего Мендельсона, — говорит Фима.
— Сибелиуса!
— Ерунда.
— Попей лучше чаю, — говорит Полина и освобождает на столе место между Женей и Алевтиной. — Это Алевтина, это Лев… Александрович.
Митя неопределенно кивает нам. Пристраивает скрипку со смычком назад в комнату, возвращается и втискивается, куда сказали.
Женя мрачнеет, углубляется в чай.
Возникает пауза. Между Алевтиной и Митей сгущается воздух. Если бы они были муравьями, то сейчас обследовали бы друг друга своими усиками-антеннами.
Частично я с Женей согласен, но насчет Гоголя он, конечно, хватил через край.
