Он выходит из комнаты взъерошенный и, кажется, сначала меня не узнает.
— Я не вовремя, извините!
— Нет-нет, все в порядке!
Он распахивает дверь пошире.
Я вхожу и протягиваю ему бутылку, купленную по дороге.
Он хохочет. С удовольствием.
— Что случилось?
Первая бутылка кончается, пока я излагаю Жене события последних часов. Событий мало, но рефлексии по этому поводу у нас обоих предостаточно.
Вторую бутылку мы находим у Жени дома. В конце этой бутылки Женя признаётся, что однажды четыре года не был у причастия, потому что имел отношения с женщиной, но не женился на ней. Я нахожу это честным. Стыдно сказать, я только сейчас задумываюсь о том, как бы я стал решать эту проблему.
Ольга Дмитриевна ложится спать. Мы звоним моей маме и предупреждаем, что я у друга. Я у друга. У меня есть друг. А несколько часов назад у меня почти была любимая женщина. Но она оказалась си-му-ляк-ром. Трудно произносить это слово после двух бутылок вина. Си-муля-к!-р!
Но у меня все еще есть друг.
— Баба дура не потому, что дура, а потому что баба, — говорю я ему.
Он смеется. Мы оба смеемся.
В два часа ночи мы идем за третьей бутылкой и чего-нибудь поесть. Женя читает вслух, громко:
Этими стихами он хочет завершить сборник. Стихи мне очень нравятся. Я хочу выучить их наизусть. Мы приступаем к разучиванию прямо на улице.
— Я сначала хотел написать «на мертвой реке», — говорит Женя, — но так слишком мрачно.
Написать?!
Что значит — написать?
Женя обнимает меня за плечо. Бутылка торчит из кармана его искусственной дубленки.
— Друг, — говорит он, — друг! Не расстраивайся ты! Друг! Не было никакого Сызранцева!
Это кажется удивительно смешным и мне, и ему. Мы хохочем. Я тоже обнимаю его за плечо.
Ночью потеплело. К утру снег растаял, превратился в серую слякоть.
Я выхожу на улицу, оставив спящего на кухне Женю. Не помню, почему на кухне. Кажется, мы пытались что-то готовить. Я еще нетрезв и осознаю это. Разум подчиняется мне, тело — нет. Я налетаю на прохожего, извиняюсь, потом еще на женщину с ребенком, спотыкаюсь об их прогулочную коляску, извиняюсь. Я почему-то не помню, как идти к метро. Сворачиваю во двор. Ладно, иду через этот двор. «Эй, алкашня, алкашня!» — зовут мальчишки и кидают мне в спину
Женя придумал Сызранцева. Составил его из кусочков, как Франкенштейн. Климент Алексеевич Сызранцев, муж Елены Самуиловны, действительно существовал, был арестован, сослан, погиб. Но он никогда не бывал в Воронеже. И не писал никаких стихов. Письма некоему Сергею были, но писал их дед самого Жени, и, конечно, не Рудакову. Вещи в музее принадлежали разным людям, все они куплены на блошиных рынках. Какой Клим упоминается в тетрадях деда Екатерины Ермолаевны, останется загадкой. Стихи. Стихи писал Женя. Он относился спокойно к своему поэтическому дару. Хотел писать прозу, стихотворчество считал забавой. Он читал Алевтине главы своего фантастического романа, Алевтина же углядела на обороте черновые наброски «Сызранцевского цикла» и догадалась.
Всё это ради спасения дома, в котором родились и выросли Фима, Полина и Митя.
Мужчина в пуховике, с бесформенным портфелем стоит на краю тротуара, глядя на дорогу. Проходит несколько шагов туда-обратно, косится на мою лавочку. Я смотрю на него. Подходит трамвай. Мужчина торопливо карабкается в него, встает ко мне спиной.
Плетется пожилая женщина с сумкой. Смотрю на нее. Женщина недоуменно и неодобрительно взглядывает в ответ.
— Чего уставился? — говорит молодой парень, сплевывает и независимо заходит за остановку.
Две девушки с любопытством оглядывают меня, потом одна говорит:
— Вам помочь?
— Не знаю, — говорю я. — Вряд ли. Чем тут.
