БОРИС МИКУЛИЧ
ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ВИНЦЕСЯ ШОСТАКА
1
В тысяча девятьсот четырнадцатую осень, на тридцать третьем году своей жизни, ушел Винцесь Шостак на германскую войну. Как обычно, голосили на выгоне молодицы, провожая мужиков, скрипели колеса, словно коростели в предвечернюю пору. Винцесь глядел на свои сапоги, под которыми бежала родная земля, и злился на брата: «Хозяин, не подмазал колес, чтоб его!..» Но молчал и не отрывал от земли глаз, ибо знал, что на выгон вышла и Мариля и глядит вслед с таким выражением, от которого каждый раз Винцесю становилось больно. Коня погонял младший брат, пятнадцатилетний Василь; теперь он «глава» большой семьи: три брата, их жены с детьми и Мариля, молодая жена Винцеся, может, на два года старше Василя, а может, и меньше. Парень тоже молчал, изредка посматривал на брата — странно, когда шли на войну Михась, Александр и Ватик, то пили столько горелки, сколько за всю жизнь не выпили, а этот, старший, ни капли не выпил. Скоро доедут уже до волости, и Василь, постегивая кнутом, будто нечаянно зацепил локтем Винцеся. А когда тот наконец взглянул на младшего, вытащил из кармана припасенную поллитровку и яблоко и дал брату... «Разболтается, холера», — снова подумал Винцесь, взял бутылку и чуть не до дна выпил из горлышка. Василь проглотил слюну. Когда выпил Винцесь, увидел синюю паутину, тонкую, трепещущую, она проплыла в воздухе, а потом, когда от самогона зашумело в голове, то будто в тумане все вокруг покрылось этой паутиной, и она больше уже не исчезала, а словно плыла вместе с колесами.
Целуясь с братом на прощанье, Винцесь строго сказал: «Досматривай и не обижай», — и снова вспомнил Марилю, бледное лицо ее, недостроенную хату. А в ушах почему-то пронеслась песня, уже отпетая: «До дому, гостейки, до дому...», однако тут же она исчезла, ибо ее сменила другая: «.. .и раз, и два, и горе не беда, солове- юшко жалобно поет...» Потом пошли такие дни, что почти не было свободного времени, чтобы посидеть да вспомнить все как следует. Такие дни, когда ефрейтор кричал: «Ложи-и-ись!», когда мокли в окопах, бежали ночью на немца, а немец бежал на них, когда, одним словом, наступали и отступали, томилось тело даже в тяжелом сне и порою сладко млело под сердцем. Потом ударили морозы, все кругом покрылось снегом, и в мире, заснеженном, убранном, как наряжают покойника — в белую полотняную одежду, — в чистом мире воцарилась странная тишина. Было чересчур холодно, но уже хорошо, что не кричали «ложи-ись», не гнали вместе со всеми то вперед, то назад, не свистели над головой пули — к этому тонкому свинцовому пению никак не мог привыкнуть рядовой Кутаисского полка Винцесь Шостак. Теперь ходили в заставы, иногда в «секреты», а чаще всего отсиживались в окопах, изредка постреливая в сторону немцев. И оттого, что мозг у Винцеся не был занят чем-либо посторонним, было много времени для воспоминаний — он думал о Мариле, о родных Гостиловичах, о всей своей жизни.