Жизни, которые мы не прожили полностью

Меня постоянно тошнит. От желудка ничего не осталось – тебе было бы неловко от подробностей, так что обойдусь без них. Меня лихорадит. Я вся горю, кожа стала сухой, как высохший лист, и когда жар усиливается – болтаю всякую чепуху. Наверное, на хинди или бенгальском. Очень надеюсь, что так и есть – вдруг несу что-нибудь возмутительное? Я теперь вредная старуха, Лиз, сморщенная от злости. Как так вышло? Только моя жизнь стала налаживаться, и будущее казалось таким прекрасным. Как могла война, идущая в тысячах миль отсюда, учинить такое со мной? Я из-за всего этого в бешенстве. Дали бы мне ружье – начала бы убивать.

Мне принесли лекарство, но оно так странно пахнет, что принимать его не рискую. Чтобы я выздоровела, Ни Вайан принесла в жертву петуха и прибила его тушку за крыло возле входной двери. Жуть. Я попыталась ее остановить, – как чья-то смерть поможет мне поправиться? Она сказала, что я не понимаю, как это работает.

Похоже, у меня тиф, пройдет. Пытаюсь припомнить, что мой тесть обычно назначал от брюшного тифа. Не получается. В голове все путается. Ты помнишь? Сообщишь мне как-нибудь? Я намерена окрепнуть настолько, чтобы добраться до Мадраса. Так и случится. Вот увижусь снова с Мышкиным и тобой – мне станет все равно, что будет дальше.

Загадай желание на вечерней звезде, как делала раньше, Лиз, чтобы мы вскорости снова были все вместе.

С огромной любовью,

Гая

К тому времени, как я закончил читать письма своей матери, наступил тот самый час между ночью и утром, когда воро́ны вот-вот начнут драть свои серые глотки. Глаза мои устали, шея затекла, я знал, что уснуть сейчас не удастся. Вложил письма обратно в конверты и поднялся, чтобы заварить себе чай. Как и всегда, помедлил, выбирая между ассамом и дарджилингом, остановился на последнем, самом лучшем, свежем и травянистом, который произрастает на удаленной плантации, известной очень немногим. Управляющий присылает мне его время от времени в благодарность за сады и огороды, которые я разбил для него два десятка лет назад, когда он приобрел там участок холма. На его десяти акрах бил ключ, и на протяжении всех тех месяцев, что я там пробыл, в конце каждого рабочего дня я садился у него и пил чай, заваренный на родниковой воде, которую кипятил на костре, разведенном на берегу. Напиток был одним из того немногого, что не горчило в то время, когда жизнь моя была точно рубашка не по фигуре – как не сидела никогда, так никогда и не сядет. Но тот темный период закончился столь же необъяснимым образом, как и наступил. Я вернулся к своей работе, своему старому городу, домику, словно к чуждой цивилизации, где мне приходилось потихоньку осваиваться заново, вспоминать язык и правила.

Вода закипела. Я взял свою чашку с ее места на полке. Обращаюсь с ней бережно. Это обыкновенная высокая чашка, узкая в основании, слегка расширяющаяся в середине и снова плавно сужающаяся кверху, напоминая едва раскрывшийся тюльпан. Никаких украшений. Чистый белый фарфор, ручная работа, на донышке – подпись мастера китайскими иероглифами. Дочь Илы – моя племянница, но мне тоже как дочь – привезла мне эту чашку несколько недель назад из одной из своих заграничных поездок. Она водрузила подарок мне на стол вместе со старой книжкой, о которой я ее просил, и сказала с блеском в глазах:

– Вот, дядя Мышкин, – то, о чем мечтает любой мужчина: чайная чашка и старая потрепанная книга по садоводству.

После чего она запрокинула голову и рассмеялась, пропуская свои длинные волосы между пальцами. Многоярусные серебряные браслеты на ее руках дружно зазвенели.

– Ну же, время еще есть! Не будь таким старым ворчуном! Займись чем-нибудь новым.